.RU

1. Историзм - История


1. Историзм
Как мы уже отмечали, прошлое стало считаться заслуживающим внимания, изучаться и трактоваться как единое целое в эпоху
Возрождения. Но исторический подход к прошлому, — стремление
понять его как «другое», проникнуть в его атмосферу, — во многом
обязан своим происхождением романтикам.

Романтизм, идейное и художественное направление, возникшее
в Европе на рубеже XVIII—XIX вв. и особенно ярко проявившееся в
литературе и искусстве, не миновал также философию, право, политэкономию, историографию. Э. Берк в Англии, Новалис и Ф. Шлегель в Германии, французские историки Ж. де Местр, Л. Бональд и
Ф. Шатобриан (жившие в эмиграции) противопоставили мировоззрению просветителей провиденциализм, традицию, мистицизм, апологию Средневековья, утверждение о примате чувств и интуиции
над разумом. «Человеческий род регрессирует», — изрек де Местр, в
поисках совершенства обращая взгляд в прошлое, в котором, как саркастически заметил Ортега-и-Гассет, руины привлекали романтиков «утонченным садизмом» (Ортега и-Гассет 1991 [1930], с. 328).

Восхищение романтиков прошлым напоминало чувство гуманистов по отношению к античности. Но между первыми и вторыми
существовало глубокое различие. Гуманисты отличались как раз
влюбленностью в свое время и «презирали прошлое как таковое, но
рассматривали некоторые его факты как приподнятые над потоком

^ Historiens ludens 625

времени, так сказать, очистившиеся от него, в силу внутренне присущего им совершенства, что и делало их классическими или вечными
образцами для подражания» (Коллингвуд 1980 [1946], с. 85—86). Романтики, напротив, не принимая настоящее, восхищались прошлым
как более совершенным состоянием и в значительной мере «жили в
минувшем». В своих сочинениях они рисовали идиллическую картину средневекового общества, где царили благородные и простые нравы, монарх обеспечивал свободу и благополучие подданных, а Церковь пеклась о высоких моральных ценностях.

Идеи романтизма утвердились в «исторической школе права»
(учения государствоведов Ф. Савиньи, К. Эйхгорна), которая оказала
сильное влияние на историографию первой половины XIX в. своими
четкими формулировками концепции органической связи и преемственности в развитии народа и государства, идеи нации как «коллективной индивидуальности», идеи народного духа как главной
творческой силы в истории.

Аналогичную позицию занимали представители немецкой историко-экономической школы (Ф. Лист, В. Рошер, Б. Гильдебранд,
К. Книс), сформировавшейся в 1840-е годы. Отрицая существование
всеобщих экономических «естественных законов» и подчеркивая
значение национальных особенностей развития отдельных стран, Лист
и его последователи отказались от принятого классической экономической школой термина «политическая экономия» и стали называть
экономическую науку «национальной экономией» (Nationalökonomie).
Этот термин сохранился не только в работах наследовавшей им так
называемой «молодой» историко-экономической школы второй половины XIX — начала XX в. (Г. Шмоллер, К. Бюхер, Л. Брентано,
В. Зомбарт), но и в современной немецкоязычной литературе.

В историографии принципы «исторической школы» нашли наиболее яркое и конкретное выражение в произведениях «нарративной» или «немецкой исторической» школы (К. Галлер, А. Мюллер,
И. Якоби, Г. Луден, Г. Лео, Б. Менцель). Сходные позиции во Франции занимали Ж. Мишо, Ф. Монлозье, в Англии — Т. Карлейль. В
противовес идеологам Просвещения, верившим в полную открытость
истории для разума, романтики ввели в историописание понятие
исторической тайны. Ориентации историков-романтиков были отчетливо национальными: их интересовала история отдельных стран,
их права и государственных институтов. Представители «немецкой
исторической» школы немало почерпнули у Э. Берка. Традициона-

626 Глава 6

лизму Берна они придали статус исторического учения, а его относительно высокая оценка Средневековья вылилась в их сочинениях
в пылкое увлечение этой эпохой.

Трельч, однако, полагал, что не «намеки Савиньи», которые нужно, конечно, учитывать, а понятие органологии, соединенной со своеобразным понятием исторической общности или исторического предмета, а также понятие развития являются главными для выяснения
понятийно-философских основ «исторической» школы. Причем органология немецкой исторической школы принципиально отлична от
эмпирически-биологической органологии школы Конта и позднее —
Спенсера; ее центром тяжести является идея народного духа и его
органического проявления. «После того, как идея органической общности и идея исторического развития отделились от первоначального эстетизма и получили самостоятельность, они сделались важными элементами исторической мысли, безразлично, приводили ли
они, как это и действительно имело место, к консерватизму, католицизму, пиетизму, эстетизму или к либерализму и демократии» (Трельч
1994 [1922], с. 238, 240).

«Историческая» школа выработала собственный исторический
метод — погружение, переживание исторических событий как событий собственной жизни. Романтическому направлению присуще
представление о том, что история раскрывается в деятельности не
отдельных лиц, а целых народов и наций, что каждому народу свойственно свое неповторимое развитие. Дух нации романтики пытались познать методом вживания или вчувствования в далекое прошлое. Для романтиков история предстала как захватывающее и
поучительное зрелище, которое воссоздается на основе массы источников и с помощью метода понимания текстов. Этот метод стали
именовать по-гречески герменевтика (разъяснение, истолкование).

При этом историк-романтик не особенно заботился об исторической правде, а еще менее — об объяснении событий. Ведущий представитель «исторической школы» Ф. Шлегель в качестве одного из
основных правил исторического исследования выдвигал следующее:
«Не нужно все объяснять». Другим правилом он объявил доверие
историческому преданию, призывая «не отбрасывать ничего, что на
первый взгляд кажется чудесным и нам чуждым только на том
основании, что это невозможно и неправдоподобно» (Schlegel 1846,
S. 17ff).

^ Historiens ludens 627

T. Карлейль, крупнейший историк своего времени, представитель романтического направления в английской историографии, больше чем любой писатель XIX в. верил в возможность чувственного
воссоздания истории (см., например: Карлейль 1994 [1841—1843]).
Какой бы ни была цель исторического труда, «первое непременное
условие», по его мнению, заключается в том, «чтобы мы видели взаимодействие вещей, рисовали их целостно, так, как будто бы они стоят перед нашими глазами» (цит. по: Hale 1967, р. 42). И подобный
подход распространялся на все периоды прошлого.

Продвижение вперед исторической науки в XIX в. осуществилось,
прежде всего, усилиями нарративной школы, утвердившей принципы
историзма, естественным образом выраставшего из романтизма. Историзм (нем. Historismus) — это принцип научного мышления, в основе
которого лежит представление о постепенном развитии. Главным
содержанием историзма немецкие историки-романтики считали постепенное «органическое» развитие любого явления и рассматривали каждый этап в истории как определенное и необходимое звено в
историческом процессе. В то же время фундаментальная посылка
историзма состоит в том, что каждый век — уникальное проявление
человеческого духа, собственной культуры и ценностей.

Утверждение принципа историзма явилось ответом на рационализм Просвещения, который не располагал ни «малейшим чутьем
сравнительно-исторического метода» (Мандельштам 1987 [1922],
с. 85). Политической предпосылкой историзма была, по общему признанию, Французская революция — неудивительно, что метод историзма взяли на вооружение романтики. Реакция на неисторическое
мышление и политическую практику периода Французской революции (когда, в частности, были уничтожены практически все государственные архивы) дала импульс к более глубокому пониманию историчности, истоков происходящего. То, что именно «немецкая
историческая мысль научила мир мыслить исторически», во многом
объясняется авторитетом немецкой классической философии. Своим
историзмом немецкие историки обязаны «если не самому Гегелю, то во
всяком случае его эпохе, квинтэссенцию которой он попытался систематизировать и рационализировать» (Трельч 1994 [1922], с. 231).

Метод историзма дал новую возможность удовлетворить растущий интерес как к национальному прошлому, так и к истокам западной цивилизации. Историчность оказалась связанной не с абстрактным субъектом, а с национальным духом. Манхейм считал, что

628 Глава 6

благодаря исторической школе и Гегелю произошла историзация
идеологии (точнее, видения идеологии). «К представлению о мире
как о некоем единстве, которое может быть постигнуто лишь в соотнесении с познающим субъектом, присоединяется мысль, что это единство преобразуется в своем историческом становлении. В эпоху
Просвещения субъект — носитель единого сознания — выступал
как некое совершенно абстрактное, надвременное, надсоциальное единство, как „сознание вообще". Здесь народный дух становится представителем уже исторически дифференцирующихся единств сознания» (Манхейм 1994 [1929], с. 64).

Последователи историзма утверждали, что для того, чтобы один
век мог понять другой, необходимо признать, что по прошествии времени фундаментально изменились и условия жизни, и сознание субъектов истории, и, возможно, даже сама человеческая природа. Необходимо
усилие воображения для того, чтобы отодвинуть ценности сегодняшнего дня и увидеть предшествующий век изнутри. Но историзм заключал в себе больше, чем просто призыв изучать былое в его самобытности. Одна из главных его особенностей состояла в прочной увязке
интереса к современности с интересом к прошлому. Приверженцы историзма изучали историю в развитии, предупреждая об опасности, грозящей тем, кто повернется спиной к прошлому.

Существовало, однако, очевидное противоречие между политической направленностью, неприятием настоящего, характерным для
романтиков, и их важнейшей методологической новацией — принципом историзма. Ибо принцип историзма, конечно, заключает в себе
приятие настоящего. Во-первых, потому что настоящее — неизбежный результат прошлого развития, во-вторых, потому что в нем как
раз и воплощается то прошлое, об утрате которого так печалились
романтики. Ведь принцип историзма подразумевает, что не только
прошлое, но и институты и культура современности могут быть поняты только исторически. Для того, кто не имеет представления об
их развитии в предшествующие века, их природа остается непостижимой. Именно поэтому история является ключом к пониманию современного мира. Тем самым древней максиме «история — учитель
жизни» (historia est magistra vitae) придавалось актуальное и научное (в
духе теории эволюции) звучание.

В 1830—1840-х годах в Германии зарождается школа, которой
во второй половине XIX в. предстояло занять ведущее положение в

Historicus ludens 629

европейской историографии и надолго стать эталоном культуры исторического исследования. Основателем этой школы был Леопольд
фон Ранке (1795—1886). Школа Ранке «восприняла как от поэтики,
так и от идеалистической философии импульсы, в силу которых и та,
и другая рассматривали историю — независимо от исторических
событий — как имманентное смысловое единство и осмысливали ее
с позиций науки» (Козеллек 1994 [1979], с. 183).

Хотя Ранке считался главой «немецкой исторической школы»,
с его именем, так же как и с именем другого крупнейшего представителя немецкой историографии того времени — Б. Нибура2, историческую школу можно связывать с очень большими оговорками.
Как писал Трельч, «историческая школа в действительности чрезвычайно далека от универсализма Ранке, его всемирно-исторического конструктивного духа и динамической тонкости». По его мнению, сочинения Ранке выгодно отличаются от трудов представителей исторической школы «критической ясностью и политически-дипломатической концепцией истории» (Трелъч 1994 [1922], с. 232, 238).

Общепризнано, что Ранке находился под сильным влиянием
философии Гегеля. «Как Гегель принимает в свою новую, сверхрационалистическую логику известную долю рационализма XVIII в.,
так и Ранке получил от того же столетия метод ясного исследования
мотивов и остроту проницательности» (Трелъч 1994 [1922], с. 232).
Но если Гегель подчинял историческую реальность схемам всемирной истории, то Ранке, напротив, отдавал приоритет изучению реальности во всем ее многообразии. Поэтому его умозрительные конструкции
отличались эластичностью. По существу творчество Ранке — это сознательное противостояние философии, пронизанное стремлением
вырвать историю из рук философов. Ранке говорил о том, что историку
в отличие от философа необходима любовь к детали, человеку и событию в их уникальности. Но он же говорил и о том, что историк не
может написать историю, не прибегая к обобщениям. То есть о прошлом можно судить по документам и установленным фактам, но многое можно узнать о прошлом такого, что лежит за рамками известных
событий, путем умозаключений (Ранке 1898 [1854], с. 15—21).

2 Нибур, Бартольд Георг (1776—1831) — основатель критического метода в изучении истории. Большую роль в построениях Нибура играли этнографические данные и метод аналогии. Нибур — великий критик и новатор в области филологического анализа в историческом исследовании.

630 Глава 6

Представления Ранке о будущем также отличались от историософских концепций его времени: он видел в будущем множество
альтернатив. Он достаточно критически относился не только к возможности предсказывать ступени будущего развития, но даже и к
самой идее о безоговорочной прогрессивной направленности хода истории. Ранке обращал внимание на то, что теория прогресса базируется
на локальном (европейском) опыте и напоминал ее сторонникам о
том, что случилось с цивилизациями Азии (Ранке 1898 [1854], с. 16).

При этом историческая мысль Ранке развивалась в широких
временных и пространственных границах. Его интересовал не скрупулезный анализ узких тем, а большие исторические сюжеты и продолжительные периоды, нередко заключавшие в себе череду эпох. А
главное — о чем бы он ни писал, перед его глазами всегда была
всемирная история. Не случайно «Всемирной историей» завершилась его жизнь.

Когда лорд Актон в 1876 г. в последний раз встретился с Ранке,
тому уже перевалило за восемьдесят. Он был автором огромного
количества сочинений, среди которых многотомные работы по истории папства, истории Германии во времена Реформации, истории
Пруссии, Англии и Франции. Ранке, старый, тщедушный и почти
слепой, с трудом мог читать и писать. Покидая его, Актон подумал,
что следующее известие о Ранке будет известием о его смерти. Вместо этого Ранке заявил о себе созданием многотомной «Всемирной истории», которая оборвалась на периоде позднего Средневековья, когда
великий историк умер на 91 году жизни (Geyl 1952, р. 3).

Именно под влиянием идеи универсальности истории и диалектического подхода к пониманию общественных процессов в произведениях Ранке и его многочисленных последователей утвердились представления о непрерывной преемственности развития общества во
времени, от эпохи к эпохе. Возникнув в тесной связи с романтизмом,
школа Ранке тоже придавала огромное значение традиции как квинтэссенции прошлого, сохраняющейся в настоящем и переходящей в
будущее, но отличалась от нарративно-романтического направления
сознательным стремлением к строго научному, объективному воспроизведению действительности. Именно поэтому Ранке столько
усилий отдал разработке принципов отбора и исследования источников. Относясь к прошлому уважительно и бережно, Ранке тем не
менее признавал, что у исторического исследования есть и внешние
цели. Возможно, он был последним крупным историком, который

Histoncus ludens 631

верил, что результатом его собственных и других подобных исследований станет обнаружение руки Бога в человеческой истории. В общем смысле философской основой творчества Ранке был провиденциализм. Исторический процесс, по Ранке, — это осуществление
«божественного плана управления миром», придающего единство
всему происходящему. Причинные связи между событиями также
предуказаны Богом, а задача историка разглядеть их.

При этом Ранке не пытался извлечь из прошлого практические уроки. Знаменитая цитата из предисловия к его первой книге
«История германских и романских народов с 1494 до 1535 г.» с важным приложением к ней «Критика новых историков» (1824 г.) гласит: «История взяла на себя обязанность судить прошлое, поучать
настоящее на благо грядущих веков. Эта работа не может служить
источником вдохновения для таких возвышенных целей. Ее цель
состоит только в том, чтобы показать то, что происходило на самом
деле (wil es eigentlich gewesen ist)» (Ranke 1957 [1824], S 10).

Вкладом Ранке в развитие исторической науки является его
исследовательская методика, которая находится в некотором внешнем противоречии с характерным для него универсализмом. Ее разработка связана с общим тяготением научной мысли к позитивизму. Тип историографии, который может быть назван позитивистским,
развился под воздействием естественно-научного подхода, предполагающего установление фактов в непосредственном чувственном
восприятии и разработку законов путем обобщения фактов посредством индукции. В соответствии с установками позитивного метода
представители историзма второй половины XIX в. стремились утвердить в исторической науке примат объективного факта. Они признавали реальность прошлого, считая, что оно непосредственно дано историку в виде остатков: исторических документов и вещественных
памятников. В соответствии с требованиями позитивного знания
историк не может знать больше того, что заключено в документах.
Поэтому его задача состоит в том, чтобы возможно более точно воспроизвести прошлое по документам и избегать толкования (Коваль
ченко 1987, с. 96).

Исследовательская методика Ранке, вполне в духе позитивистского понимания задач исторического анализа, основывалась на следующих положениях: объективные факты содержатся главным образом в
архивных материалах политического характера — в донесениях послов, переписке государственных деятелей и т. д.; то, чего нет в до-

632 Глава 6

кументе (мнения, слухи), не существует для истории; правильное
использование источников требует филологического анализа, установления аутентичности и достоверности документа и других операций внешней и внутренней критики текста.

Парадоксальным образом в исторической науке утверждение
позитивного метода лишило историческое познание права на категориальное мышление, научные гипотезы, дедукцию и т. п., превратив историографию во вспомогательную по отношению к социологии дисциплину. Именно «позитивизм привил историографии вкус
к фактографии, к чистому „описанию" и сугубо внешней систематизации верифицируемых фактов» (Журавлев 1980, с. 65ff). Историки,
следовавшие букве позитивизма, свели историографию к науке о
«фактах». Их обобщения не выходили за пределы элементарных
эмпирических выводов. Вместе с тем, как мы уже сказали, Ранке
воплощал в историческом исследовании не только принципы позитивизма, но и идеи универсальности истории, требующие широких
обобщений.

Если школу Ранке можно характеризовать как идеалистический историзм, то марксистская историография представляет историзм материалистический. Материалистический историзм исходит
из признания объективной закономерности исторического процесса,
более того, «рассматривает законы развития общества как естественно-исторические, т. е. как такие, через которые действительное развитие не может перескочить и которых нельзя отменить декретами...» (Маркс 1960—1962 [1867—1894], т. 23, с. 10). Для этого
направления характерны постулаты о тесной связи прошлого с настоящим, объективной реальности прошлого по отношению к настоящему, идея стадиального развития и соответственно качественного
различия исторических эпох. Помимо этого, материалистический
историзм характеризуется ценностным, а именно, негативным отношением к традиции, и, наоборот, позитивной оценкой инноваций,
прерывностей, разрывов, как свидетельств исторического прогресса.

Но, видимо, решающую характеристику материалистического
историзма назвал Б. Поршнев, заметив, что суть «научного» историзма состоит не просто в утверждении, что какое-либо историческое
явление сравнительно с более ранним есть «то же, да не то же», т. е.
не только в констатации отличия no-существу, но и в понимании
этого отличия как тяготеющего к такому, которое называется противоположностью. «Подлинный историзм, — писал он, — не в апперцеп-

Historicus ludens 633

ции, не в узнавании в иной исторической оболочке той же самой
сути, а, наоборот, — в обнаружении по существу противоположного
содержания даже в том, что кажется сходным с явлениями нынешней или недавней истории. Историзм, проведенный последовательно,
это и есть неуклонное противопоставление друг другу разных моментов и уровней исторического движения. При этом недостаточно спорадически вспоминать, что явления, хотя бы внешне весьма сходные,
но происходившие в разные исторические времена, тем самым уже
не сходны, ибо сущность их уже другая» (Поршнев 1969, с. 94—95).

Основоположники марксизма резко размежевались со школой
Ранке, утверждавшей как раз сохранность прошлого в настоящем.
Похоже, что произведения самого Ранке они игнорировали вполне сознательно. Они не ссылались ни на одно из его сочинений, используя в
своей работе труды тех английских и французских историков, которых
считали менее «реакционными», а также работы некоторых представителей гейдельбергской исторической школы в Германии. Маркс только
один раз упоминает имя Ранке, называя его «камердинером истории» и характеризуя его работы как «собрание анекдотов и сведение всех событий к мелочам и пустякам» (Маркс 1963 [1864], с. 352).

С точки зрения марксизма, и природа, и общественная жизнь
развиваются на основе законов, которые могут быть познаны только
в процессе изучения истории развития. Именно таков смысл фразы
из «Немецкой идеологии»: «Мы знаем только одну единственную
науку, науку истории» (Маркс, Энгельс 1955 [1932 (1846)], с. 16, прим.).
Понятие историзма в марксизме шире, чем понятие исторического
метода, поскольку принцип историзма считается обязательным для
любого теоретического исследования. Материалистический историзм
полагает прошлое общества столь же реальным и объективным с
позиций настоящего, как реальна и объективна для отдельного человека его предшествующая жизнь. «Вместе с тем, констатируя объективную реальность прошлого и его органическую связь с настоящим, —
писал И. Ковальченко, — следует подчеркнуть и то, что прошлое отлично от настоящего. Настоящее представляет собой непосредственное бытие, а прошлое лишь бытие опосредованное* (Ковальченко
1987, с. 96—97).

Историзм как методологический принцип марксистской историографии требует рассматривать любое явление прошлого и настоящего, во-первых, в его возникновении, развитии и изменении, во-вторых.

534 Глава 6

в связи с другими явлениями и условиями данной эпохи, в-третьих, в
связи с конкретным опытом истории, который позволяет установить
не только непосредственные, но и отдаленные последствия изучаемого
события или процесса. Все эти требования внутренне связаны и взаимообусловлены. Первое ориентирует на изучение внутренних законов
исследуемого явления, вычленение главных периодов его развития и
его качественных особенностей на разных стадиях процесса. Второе
подчеркивает своеобразие и единство каждой социальной структуры,
отдельные элементы которой можно понять только в их соотнесенности с целым. Наконец, третий пункт отражает единство, преемственность и поступательность исторического процесса, в котором
любое явление может быть понято лишь будучи соотнесенным не
только с прошлым, но и с будущим, обнаруживающим тенденции его
дальнейшего развития. Претензия марксизма на способность научного предвидения уводила далеко от практики исторического исследования. Например, историзм объявлялся необходимой чертой стратегии марксистско-ленинских партий, что будто бы страховало их от
догматизма.

Еще одна модификация историзма, которую можно было бы
обозначить как «историзм с обратным знаком», представлена в исследовательском подходе А. Тойнби. Из его рассуждений методологического характера вытекает предположение об определяющем значении категорий пространства и времени. Но если историзм Ранке
предполагал, что невозможно понять настоящее, не зная прошлого, то
историзм Тойнби столь же определенно включал идею о том, что,
рассматривая протяженность западного общества во времени, мы
прежде всего сталкиваемся с трудностью обозрения будущего. Тойнби полагал, что незнание конечной цели развития лишает исследователя возможности точно определить характер самого развития. «Мы
не можем достаточно полно обрисовать жизнь общества, частью которого мы сами являемся, ибо это общество будет жить и после того,
как мы утратим способность его наблюдать. Западная история только тогда предстанет в законченном виде, когда не станет западного
общества. Нам же остается удовлетворяться наблюдением прошлого» (Тойнби 1991 [1934—1961], с. 35).

К сожалению, как справедливо замечает В. Уколова, «промелькнув блистательной догадкой», рассуждения Тойнби о времени вдруг
распадаются и оборачиваются путаницей довольно банальных поня-

Historlcus ludens 635

тий (Уколова 1991, с. 9), и говорить о сколько-нибудь последовательном понимании или использовании категории времени в его монументальном (в том числе и по временным масштабам) исследовании не представляется возможным.

Предлагая детальный анализ исторической географии Европы
по принципу «назад, а не вперед» вплоть до 775 г., Тойнби определяет
специфику темпоральных характеристик западного общества. Он обнаруживает две важные особенности исторического исследования:
во-первых, возвращаясь назад, историк с необходимостью вынужден
представлять жизнь общества в понятиях, не свойственных современной жизни; во-вторых, любые элементы, «извлекаемые из глубин
истории, при попытке сопоставить их со сходными элементами из
других эпох прямо демонстрируют свою оригинальность и неповторимость» (Тойнби 1991 [1934—1961], с. 37).

Признавая концепцию непрерывности истории наиболее привлекательной из всех построенных на аналогии с представлениями классической физики, Тойнби, однако, подвергал ее критике. По его мнению, общепризнанное значение понятия «непрерывность истории»
предполагает, что масса, момент, объем, скорость и направление потока человеческой жизни постоянны или, если не буквально постоянны, то изменяются в столь узких границах, что поправкой можно
пренебречь. Но в том-то и дело, что в истории такими поправками
пренебрегать нельзя и подробная интерпретация может привести к
грубейшим ошибкам. Поэтому при изучении временных отношений
Тойнби считал необходимым различать две степени непрерывности:
непрерывность между последовательными периодами и фазами в истории одного и того же общества и непрерывность как связь во времени
самих обществ (Тойнби 1991 [1934—1961], с. 39—40).

С позиций сегодняшнего дня интерпретация и использование
категории времени на основе принципа историзма — устойчивая
традиция. Однако следуя ей в целом, XX век дал примеры некоторых нетривиальных попыток манипуляции временем в исторических исследованиях. Впрочем, сознательная свобода в обращении с
временем характерна для историографических школ или направлений, представляющих меньшинство историков, а внимание к ним
более широкой исторической общественности объясняется скорее их
одиозностью, чем убедительностью.

636 _________Глава 6
^ 2. Структуризация времени
В XX в. структурно-функциональный, или системный, подход,
опирающийся на методологию внешне далеких от изучения общества дисциплин — биологии и кибернетики, — оказался мощным
инструментом в руках представителей социальных наук, в том числе и историков. Структурная история, поставившая в центр исследований структуры и процессы исторической эволюции, обобщающетипологизирующие аналитические приемы исследования, задачи синтеза
общего экономического, социального, политического и культурного контекста, практически сразу столкнулась с необходимостью создания качественно иных временных структур исторического процесса. Если
до овладения структуралистскими методами историки свободно перемещались во времени и делили его на произвольные отрезки, то
теперь они стали разными способами структурировать само время.

Структурный подход принципиально ориентируется на исторический процесс в целом в его синхронном, а подчас и диахронном
измерении. Речь идет о структуризации исторического времени —
горизонтальной (единицы времени) и вертикальной (параллельное
сосуществование разных единиц). Первым вариантом подобных игр
с временем можно считать философские и экономические схемы
стадиального и циклического развития (см. гл. 3, § 3 и гл. 4). Ответом на уход классической философии с исторической сцены стало
утверждение «истории длительных протяженностей» и «неподвижной истории». Со всеми их модификациями, эти направления знаменовали разрыв с долго господствовавшими представлениями Нового
времени о прерывности истории, кризисах, трансформациях, системных перестройках и т. д.

Прорыв схем циклического и стадиального развития из историософии в историю во многом связан с именами Ф. Симиана и Э. Лабрусса. Еще в 1903 г. французский историк Ф. Симиан опубликовал
статью «Исторический метод и социальные науки», в которой сделал попытку «ниспровержения идолов»: политики, исторической
личности и хронологии (Simiand 1960 [1903]). Он заявил о необходимости заменить изучение уникальных явлений познанием тенденций,
установить каузальные связи между процессами, перейти от исследования изолированных фактов к поиску повторяемых событий.
Статья Ф. Симиана привлекла внимание французских историков к
кризисам и ритмам в истории общества. Принципы, сформулиро-

^ Historiens ludens 637

ванные Симианом, открыли путь для утверждения концепции длинных волн в исторических исследованиях. Помимо того, что эта концепция позднее оказалась непосредственным импульсом для темпоральных конструкций Ф. Броделя, она образовала самостоятельное
направление в историографии XX в.

Появление модели длинных волн давало широкие методологические возможности для исследования, позволяющие проследить происхождение и эволюцию совокупности долговременных исторических
тенденций и явлений, механизм их взаимодействия. И французские
историки использовали эти возможности.

В частности, выделив длинные волны в экономическом развитии Франции, они попытались скоррелировать их с событиями политической истории. Так, во время экономического кризиса 1930-х годов
Ф. Симиан опубликовал работы о связи крупных политических событий с мировыми кризисами, где предложил механизм возникновения
кризисной ситуации, сконструированный на базе длинных волн
(Simiand 1932а; 1932Ь). Исходя из анализа движения цен на сельскохозяйственную продукцию Э. Лабрусс поставил вопрос об экономическом кризисе в сельском хозяйстве как важнейшем факторе Французской революции 1789 г. (Labrousse 1933—1936).

Стремясь доказать полную синхронность экономических и политических кризисов, Э. Лабрусс нарисовал довольно схематичную
картину исторического процесса. Он утверждал, что революция была
вызвана «кризисом нищеты» и произошла в период длительного
спада конъюнктуры (фаза Б), которая сменила период долговременного подъема конъюнктуры (фазу А). Сходную попытку корреляции
движения экономических показателей с политическими кризисами
Лабрусс предпринял в докладе на Парижском конгрессе, посвященном революции 1848 г., в котором он обсуждал проблему возникновения революций (Labrousse 1944).

Дальнейшее развитие идея структуризации времени получила
в работах представителей школы «Анналов». Оттолкнувшись от концепции кондратьевских циклов, они начали исследовать прежде всего
длительные процессы, отличавшиеся очевидной неравномерностью развития, долговременные структурные изменения (длящиеся столетие
и больше). Однако они считали, что и события кратковременной протяженности (революции, перевороты, войны и т. д.) можно полнее интерпретировать в контексте циклической эволюции общества.

638 Глава 6

Противопоставив событийной истории изучение длительных
процессов и явлений (историческую географию, демографию, изучение климата, питания, болезней, обычаев и культуры), представители
этой школы сконцентрировали внимание на диалектике исторического развития, взаимоотношениях пространства и времени, человека
и природной среды. Поэтому историческое время в их исследованиях характеризовалось большой протяженностью, медленным течением и размеренным ритмом.

Самым масштабным воплощением концепции длинных волн
в исторических исследованиях стали труды крупнейшего французского ученого Ф. Броделя. Уже в своей первой крупной работе «Средиземноморье в эпоху Филиппа II» Бродель реализовал программу,
сформулированную в подзаголовке, который появился у ведущего
французского исторического журнала «Анналы» в 1945 г.: «экономика, общества, цивилизации». Он создал труд, который соответствует
канонам глобальной истории в современном понимании: всестороннее исследование основных аспектов истории общества в конкретном регионе (см.: Braudel 1949).

Прочитав книгу Броделя, патриарх школы «Анналов» Л. Февр
в восторженной рецензии писал о том, что сломаны самые старые и
самые почтенные традиции. Хронологический порядок, «четкий и
простой», или порядок системный, «чреватый опасностями», заменен
«порядком динамическим и одновременно эволюционным — порядком, который не разъединяет то, что должно быть единым, но
позволяет в каждый момент временной последовательности освещать
различные уровни, на которых разворачивается действие» (Февр 1991
[19506], с. 185—186).

Фундаментом исследования Броделя стала концепция структурной истории. Такой подход естественно предполагал концентрацию интереса на изучении структур — говоря словами Броделя, «ансамбля, архитектуры исторических явлений». Существенно при этом,
что Бродель понимал под структурой не умозрительную конструкцию, а историческую реальность, но не всякую, а лишь стабильную и,
следовательно, медленно изменяющуюся во времени. «Некоторые долговременные структуры становятся устойчивым элементом жизни
целого ряда поколений. Иные структуры менее устойчивы. Но все
они являются и опорой, и препятствием исторического движения...
А как трудно преодолеть некоторые географические и биологиче-

Historicus ludens 639

ские условия, некоторые пределы роста производительности труда и
даже духовные факторы, ограничивающие свободу действия! (Узость
духовного кругозора также может быть долгосрочной тюрьмой!)» (Бродель 1977 [1958], с. 124).

Стабильные структуры истории в интерпретации Броделя прочно
сопрягались с пространством, в котором они существовали, их функционирование тесно привязывалось к географическим регионам, что
означало необходимость восприятия времени как исторического процесса в границах пространства.

Ф. Брод ель считал, что гомогенная последовательность событий
в линейном времени лишь формально реконструирует исторический
процесс, но не объясняет его. Обращение к концепции длинных волн
явилось следствием развития идеи о сегментации времени, которая
коренным образом меняла представление о ходе истории. Вместо
равномерно текущего календарного ритма, размеченного большими
и малыми событиями, Ф. Бродель разработал концепцию диалектического взаимодействия трех различных временных протяженностей, каждая из которых соответствует определенному типу исторической реальности (Бродель 1977 [1958]).

В самых нижних слоях общественного бытия господствует постоянство, стабильные структуры, основными элементами которых
являются человек, Земля, космос. Время протекает здесь настолько
медленно, что кажется почти неподвижным. Изменения взаимоотношений общества и природы, привычки мыслить и действовать измеряются столетиями. Это, по выражению Броделя, «длительная протяженность» (longue durée)3.

Другие реальности, прежде всего из области экономической и социальной действительности, имеют циклический характер и требуют
для своего выражения меньших интервалов времени. Именно на этом
уровне Ф. Бродель считал возможным применять кондратьевские
циклы.

3 Интересно, что обосновывая свою теорию «длительных протяженностей», Бродель, писавший историю Средиземноморья в немецком концлагере,
ссылался на собственный опыт: «Я лично во время своего достаточно мрачного плена упорно боролся за то, чтобы отойти от повседневности этих трудных лет (1940—1945 гг.). Отойти от событий ... — это значило подняться
над ними, рассматривать их несколько со стороны и не слишком им доверять. От короткого времени перейти к гораздо более длительному» (Braudel
1984. р. 76).

640 Глава 6

Наконец, на поверхностном — политическом — слое истории
события действительно определяются не отрезками времени, а хронологическими датами4.

Размышляя о последствиях, связанных с введением понятия
«длительной протяженности» в историческую науку, Бродель предполагал, что внедрить эту категорию будет нелегко. «Здесь меньше всего речь идет о простом расширении предмета исследования или области наших интересов», — писал он. Речь идет о готовности «историка
изменить весь стиль и установки, направленность мышления... принять новую концепцию социального. Это значило бы привыкнуть к
времени, текущему медленно, настолько медленно, что оно показалось
бы почти неподвижным. Только тогда мы сможем вырваться из плена
событий, чтобы вернуться к ним и посмотреть на них другими глазами, задать им другие вопросы... И тогда все этажи общей истории... все взрывы исторического времени предстанут перед нами
вырастающими из этой полунеподвижной глубины, центра притяжения, вокруг которого вращается все» (Бродель 1977 [1958], с. 127).

Как мы уже отметили, труды Броделя имели широкий резонанс
и получили однозначно высокую оценку в научной среде. Они самым существенным образом повлияли на методологию исторических исследований, но в большинстве случаев не в прямом смысле.
Фигура Броделя, оказавшаяся у истоков структурной истории, конечно, ассоциируется с ней. Но структурная история, созданная помимо Броделя, особенно вне Франции, планомерно вытеснила время
за пределы исторического анализа. Что касается французской историографии, представленной школой «Анналов», то здесь проблема
времени оставалась на видном месте, но в большинстве случаев не в
плане ее дальнейшей разработки, а в смысле осознания качественной неоднородности прошлого и небывалой прежде диверсификации тематики — изучения разных аспектов разного прошлого.

Прямые продолжатели линии Броделя, развивающие тему времени как категории исторического анализа, представляют собой довольно пестрое сообщество. Одни из них пытались или предлагали
применить метод сегментации времени к отдельным областям исторических исследований: политике, культуре и т. д. Другие сосредо-

4 Концепция «трех слоев» времени Броделя удивительным образом
напоминает темпоральную конструкцию Фомы Аквинского (aeternitas—
aevum—tempus), о которой мы говорили в гл. 1, § 3.

Historicus ludens 641

точили внимание на разработке сюжета времени в рамках «неподвижной истории», поэтому в их поле зрения оказались геоистория, демография, экология, технология, ментальность. Третьи скорее избрали имя
Броделя своим символом, поскольку делают акцент на масштабных
историко-социологических исследованиях. Четвертые благодаря
Броделю обратили внимание на представления о пространстве и времени, существовавшие в прошлые эпохи.

Среди последователей Броделя есть очень крупные ученые, например Ж. Ле Гофф, Э. Ле Руа Ладюри, И. Уоллерстайн. Вместе с тем в их
числе и немало рядовых исследователей, преимущественно леворадикальной политической ориентации. Последние не разрабатывали самостоятельно проблему исторического времени, а просто пытались
применить концепцию длинных волн для анализа разноплановых
исторических явлений. Они использовали ее для интерпретации происхождения войн, революций и других политических феноменов, их
характера и последствий. Этот же ритм они искали в течении культурных и демографических процессов (см.: ^ Полетаев, Савельева 1993).
Будучи безусловными апологетами концепции длинных волн, они не
столько применяли ее в качестве инструмента анализа, сколько предпринимали попытки доказать ее универсальность. Последнее им
безусловно удавалось в одном-единственном смысле: результаты
всегда сходились с заранее известным ответом. Но об этих опытах
читатель уже прочел в гл. 4, а здесь мы обратимся к иным попыткам развития броделевских идей.

Сравнительно недавно появились исторические работы, в которых статический анализ начал играть абсолютно самостоятельную
роль. В 1973 г. Э. Ле Руа Ладюри выступил с программной лекцией
на тему «Неподвижная история» (Ле Руа Ладюри 1993 [1974]). Эта
лекция в последующие десятилетия сама стала сюжетом исторической науки. Она надолго приковала к себе внимание, ее постулаты дискутировались и опровергались, причем в этом процессе активно участвовал сам автор, который впоследствии неоднократно
комментировал и пересматривал положения своего знаменитого выступления.

Ле Руа Ладюри выступил с идеей именно неподвижной истории, истории, предполагающей в конечном счете неизменность, постоянно самовоспроизводящуюся через изменения. Ле Руа Ладюри
предложил поражающее масштабностью и оригинальностью представление о взаимодействии структур и институтов французского

642 Глава 6

мира на протяжении периода 1320—1720 гг., выдвинув тезис о том,
что проблематика этого общества и этого периода «восстает против
самого существования цифр, уводя назад, к старым представлениям
о возможностях почти неподвижного состояния». Проанализировав
крупномасштабные демографические процессы, он продемонстрировал
«удивительное экологическое равновесие , не исключавшее, естественно, ужасных, но быстро проходящих потрясений, а также
негативных тенденций, столь характерных для популяционных изменений в животном мире» (Ле Руа Ладюри 1993 [1974], с. 160).

Концепция Ле Руа Ладюри в каком-то смысле придала схеме
Броделя логическую завершенность, констатируя абсрлютную неподвижность, отсутствие даже очень медленных изменений, которыми
характеризуется longue durée. Нетрудно заметить, что новый тип исторического времени у Ле Руа Ладюри образовывался путем синтеза с динамичным временем весьма драматических событий (войн,
эпидемий и т. д.), значимость которых практически утрачивается,
если рассматривать длительные временные интервалы.

Наверное, для тех, кто жил до Нового времени, неподвижность
была достаточно очевидной. В Новое время, а тем более в наши дни,
открыть «неподвижную историю» было довольно трудно, потому что
она осталась далеко позади: люди давно живут в стремительно изменяющемся мире. Но, будучи открытой, она оказалась весьма популярной темой, преимущественно в среде французских историков-медиевистов. Как отметил П. Нора в 1974 г., «ускорение исторического
процесса привлекло внимание к противоположному явлению, обусловив более глубокое изучение постоянного и неизменного в истории общества» (цит. по: Стоун 1994, с. 160).

Тогда же Ж. Ле Гофф выступил с инициативой создания политической истории, дифференцированной по «временам истории».
Схему Броделя он предлагал использовать как типологическую, размещая в «коротком времени» традиционную, описательную, событийную, исполненную движения политическую историю. Эта история, «не чуждая количественного анализа, подводящая к социальным
проблемам, доставляющая данные для грядущего исследования ментальных структур», в то же время должна служить основой для более глубокого проникновения в материал. Во времени, которое задает
конъюнктура, смоделированная по образцу описанных Ф. Симианом
долговременных колебаний, возможно исследование фаз политической истории, в котором, вероятно, преобладающей оставалась бы со-

Historicus ludens 643

циальная в широком смысле история, т. е. политическая история с
уклоном в социологический анализ.

Между этими двумя типами истории Ле Гофф выделяет общий
сектор, «отведенный непосредственно для изучения соотношения
векового политического тренда и коротких циклических движений,
пиков и падений, наполненных фактами (это же справедливо и применительно к экономической истории). Это — сектор истории кризисов, обнажающих структуры, и динамики этих структур, раскрывающейся в кипении событий. Наконец, политическая история, которая
оказалась бы почти „неподвижной", если бы, как то обнаружила политическая антропология, она не была привязана к конфликтной по
существу, а значит динамической структуре общества. Речь идет о
политической истории структур большой длительности, включающей одновременно аспекты геополитики... и анализ с использованием
методов антропологии» (Ле Гофф 1994 [1971], с. 189).

Вариант «долговременной протяженности», т. е. медленных постепенных изменений, применительно к самым динамичным историческим событиям отстаивают в своих работах французские историки Ф. Фюре и Д. Рише (Furet, Richet 1973), П. Шоню, М. Ферро и др.
Они пытаются доказать, что и в ходе революций, включая промышленную революцию, при внимательном анализе не обнаруживается
качественных скачков.

В господствовавшей более века классической либеральной интерпретации Великой французской революции 1789—1799 гг. трактовались как период трансформации, а сама революция — как результат системного кризиса феодального общества и утверждение
институтов и ценностей общества буржуазного. Эта интерпретация
утверждала одновременно экономический, социальный и политический характер революции, в результате которой за очень короткий
исторический отрезок времени во Франции умер «старый порядок»
(название работы А. де Токвиля, ставшее нарицательным) и утвердился принципиально новый.

Концепция сторонников медленных изменений, достаточно равномерно распределенных во времени, по остроумному замечанию
польского историка В. Вжозека, «сходится с классической лишь в
одном пункте. Это — согласие, что термин „Французская революция" означает период в истории Франции конца XVIII в. ... С принципиальной же точки зрения для Фюре, Рише, Шоню, а также Ле Руа
Ладюри и Броделя революции, в смысле ее классической интерпре-

644 Глава 6

тации, не было. Они концептуализируют ее с помощью категорий,
либо диаметрально противоположных классическому подходу, либо
частично не согласующихся с ним» (Вжозек 1991, с. 64—65).

Как замечает В. Вжозек, в такой трактовке революция выступает просто как событие, и это своего рода приговор, ибо иссследователи этого направления с пренебрежением относятся к событиям.
Ратуя за универсальный подход, предполагающий в качестве задачи
исторического исследования реконструкцию «длительной протяженности» и вековых ритмов, упомянутые историки считают бессмысленным придавать сколько-нибудь серьезное значение совокупности событий одного, пусть и бурного, десятилетия. Фюре причисляет революцию
к разряду явлений, пригодных для удовлетворения «навязчивой
склонности историков датировать события» (Furet 1972, р. 72). А по
мнению Шоню, убежденного сторонника количественной и «серийной» истории (смысл которой в замене единичных событий рядом
событий), «Революция и Империя — излюбленная тема приверженцев того рода истории, которую следовало бы назвать глупой (histoire
bête)» (Chaunu 1975, p. 38).
3. Анахронизм
Под историческим анахронизмом имеется в виду отнесение
какого-либо события или явления к другому времени, внесение в
изображение какого-либо периода черт, ему не свойственных. На
более ранних этапах развития исторического знания анахронизм
был результатом недостатка исторического сознания и избытка исторического невежества. Вследствие первого — отсутствовала идея
исторического развития и все прошлое совмещалось в сознании с
настоящим. Вследствие второго — хронология исторических событий была весьма произвольной.

Историческое сознание и историческое знание Нового времени
постепенно свели роль этих факторов на нет. Однако анахронизма от
этого не убавилось. На месте анахронизма стихийного возник вполне
сознательный методологический анахронизм. Его появление во многом как раз и было связано с формированием исторического сознания,
отделившего современность историка от прошлого, которое он изучает.
Ведь, как писал Коллингвуд, «историк — не Бог, глядящий на мир
сверху и со стороны. Он человек и человек своего места и времени.
Он смотрит на прошлое с точки зрения настоящего, он смотрит на

Historicus ludens 645

другие страны и цивилизации с собственной точки зрения» (Коллингвуд 1980 [1946], с. 105).

Как нам кажется, еще в большей степени, чем презентистские
настроения, которые следует признать неизбежным злом, методологический анахронизм определялся стремлением придать истории
научный характер путем использования социологических моделей,
разработанных применительно к современности. В этом плане особенно пагубными оказались крупномасштабные социологические
теории. От стремления приспособить их к предшествующим историческим эпохам и пошли представления о капитализме в Древнем Риме, о революциях рабов, тоталитарном режиме Ивана Грозного и т. д. Речь в данном случае не идет о понятиях, неизвестных
современникам. Как справедливо писал Стоун, без абстрактных неологизмов вроде «феодализм» и «капитализм» мы не можем осмыслить прошлое (Стоун 1994, с. 171) и поэтому пользование ими вполне
оправданно. Речь идет об отсутствии в определенные эпохи явлений,
обозначаемых этими понятиями.

Методологический анахронизм возникает не только как следствие любви к социологической теории, но и как результат политических пристрастий. Так, Э. Хобсбоум заметил, что французские либералы 1970—1980-х годов, пересматривая историческое значение
Великой французской революции, критикуют на самом деле революцию 1917 г. «Отсюда и беспорядочное использование таких слов как
„гулаг"... терминологии из книги Оруэлла „1984", постоянное упоминание о тоталитарных режимах, подчеркивание роли агитаторов и идеологов в революции...» (Хобсбаум 1991 [1990], с. 116—117).

«Зло анахронизма» окажется не столь велико, если согласиться
с тем, что любой историк живет в настоящем времени. Содержание
исследовательского процесса в истории состоит в том, чтобы идти от
настоящего к прошлому или по меньшей мере от следствия к причинам. При таком способе движения прошлое, конечно, не застраховано
от вторжения настоящего. Осознавая это, один из самых эпатирующих
историков нашего времени Д. Мило сделал смелое предположение, что
анахронизм можно использовать в качестве ценного приема, который следует применять решительно и весело как экспериментальный метод в истории. Для примера он предлагает рассмотреть два
возможных подхода к понятию «предшественника», которое постоянно встречается в исторической литературе.

646 Глава 6

Например, П. Гай пишет: «Список иностранных предтеч Брехта — при том что у него в высшей степени немецкая поэтическая
интонация — должен быть весьма длинен, чтобы иметь какой-то смысл,
и включать имена от Вийона и Рембо до, как ни странно, Киплинга, от
китайских лириков до августианской сатиры» (Gay 1981, р. 7). Если ктото и поспорит с Гаем по этому поводу, то спор вызовет не мыслительная
конструкция, а то или иное имя. Но, согласно точке зрения Койре,
предшественник — это анахроническое понятие, следовательно, его
надо избегать, т. к. никто не мог считать себя предшественником
кого-либо другого, кто появится после него (Коуге 1961, р. 79).

Согласно другой позиции, которую и отстаивает Мило, можно
использовать искусственное понятие предшественника. Конечно,
такой подход связан с вмешательством в исторический процесс. Мило
ссылается на Хорхе Луиса Борхеса, составившего своего рода список
текстов, написанных предшественниками Кафки (в статье, о которой
идет речь, Мило вообще часто ссылается не на историков, а на писателей). Борхес пишет: «В каждом есть что-то от
Кафки, в одних больше, в других меньше, но не будь Кафки, мы бы
не заметили сходства, а лучше сказать — его бы не было... Суть в
том, что каждый писатель сам создает своих предшественников»
(Борхес 1994 [1951], с. 91). Подобно тому, как это делает Борхес, и
историк реконструирует предшественников того или иного исторического лица. «Вряд ли нужно подчеркивать, что выбор пункта „назначения" является определяющим при составлении такого ряда»
(Мило 1994 [1990], с. 200—201).

Таким образом, Мило призывает увидеть в методологическом
анахронизме определенные плюсы. Вторгаясь в прошлое, внося в
него атмосферу своего времени и свою концепцию истории, историк
может найти ключ для оригинальной интерпретации. Отдавая должное изобретательности Мило, заметим, что он выбрал довольно сложный пример для аргументации. В исторических исследованиях, конечно, преобладают не столь методологически утонченные анахронизмы и,
как правило, они невольно рисуют модернизированную картину прошлого, искусственно искажая «то, что было на самом деле».

Надо сказать, что современные историки более сознательно, чем
их предшественники (просим прощения за анахронизм), противостоят соблазнам трансплантации понятий настоящего в прошлое. В
частности, история ментальности, новейшая история культуры, история быта нацелены как раз на то, чтобы очистить былое от представ-

^ Historiens ludens 647

лений настоящего, восстановить уникальность тех или иных явлений прошлого.

Тем не менее, несмотря на сознательные усилия оградить прошлое от вторжений современности, видимо, анахронизм относится к
числу тех, по выражению Ле Гоффа, «интеллектуальных остатков»,
которые пребудут с нами. За примерами не надо далеко ходить —
их можно найти даже у самого Ле Гоффа! Типичный образец «смешения времен» являет следующая фраза: «В VI в. Дионисий Малый
заложил основы христианской хронологии, которая вела отсчет времени с отрицательным и положительным знаком от Рождества
Христова: до и после Христа» (Ле Гофф 1992 [1964], с. 159). Однако
понятие отрицательного числа стало известно европейцам лишь несколько веков спустя, а именно в XII в. Не говоря уже о том, что
летосчисление «до Рождества Христова» впервые предложил Дионисий Петавий в XVII в.
^ 4. «Экспериментальная» история
До сих пор речь шла об истории, стремящейся реконструировать и интерпретировать прошлое с целью создания исторической
ретроспекции. Однако в последние десятилетия в исторических работах предпринимались разного рода попытки, позволяющие хоть в
малой степени помыслить историю как экспериментальную науку.
Ю. Лотман писал о возможности сопоставить историческое исследование с экспериментом, что это вовсе «не наглядный опыт, который
учитель физики демонстрирует своей аудитории, заранее точно зная
результат. Это эксперимент, который ставит перед собой ученый с
тем, чтобы обнаружить неизвестные еще ему самому закономерности» (Лотман 1992, с. 29).

Конечно, по словам Коллингвуда, историки, лишенные экспериментального материала, «не снаряжают экспедиций в страны, где
происходят войны и революции. И они не делают этого не потому,
что менее энергичны и смелы, чем естествоиспытатели, или же менее способны добывать деньги, которых бы потребовала такая экспедиция. Не делают они этого потому, что факты, которые можно было
бы добыть с помощью экспедиции, равно как и факты, которые можно было бы получить путем преднамеренного разжигания революций у себя дома, не научили бы историков ничему такому, что они
хотят знать» (Коллингвуд 1980 [1946], с. 238).

648 Глава 6

.____________________________________________________________I—————————————————

Применительно к исторической науке эксперимент означает сознательные «игры с прошлым». Правда, объект для эксперимента, как
заметил Мило, безвозвратно отсутствует. Но существуют какие-то
возможности экспериментировать и с отсутствующим объектом. Чтото из него изымать, что-то добавлять и смотреть, какие могут получиться результаты. «Экспериментировать — значит проявлять насилие по отношению к объекту, — пишет Мило. — Это — способ
подвергнуть изучаемый объект испытаниям, от которых уберегла
его природа, или испытаниям, которые a priori являются для него чуждыми, с тем чтобы лучше или иначе узнать объект» (Мило 1994
[1990], с. 186).

Экспериментальная история объединяет несколько новейших
историографических подходов: сравнительный, подразумевающий
«сравнение несравнимого», в том числе сопоставление феноменов из
разных пластов времени; количественный, подвергающий испытанию цифрой даже явления культуры; исторический поссибилизм и
контрфактическую историю, изучение отсутствия (того, что не произошло). В значительной мере развитие экспериментальной истории связано с тем фактом, что научное сообщество осваивает парадигму постмодернизма, постструктурализма и деконструкции.
Экспериментальная история подразумевает в том числе и новое отношение к источникам: перенос акцента с установления аутентичности, датировки и атрибуции документов и традиционных способов
их толкования на изучение индивидуального, пристрастного, авторского характера. При таком подходе важными становятся «анализ
периферии дискурса» (толкование неочевидных смыслов), расширение понятия источника, т. е. изучение вещей, которые «говорят», но
не являются текстом (Фуко)5, и новые способы манипулирования
источниками (самый яркий пример — серийная история).

У экспериментальной истории принципиально иные задачи. При
написании реконструктивной истории «историк более или менее
осужден на удачу, ибо из всякого похода в прошлое он неизбежно

5 «Что такое язык? Что такое знак? Говорит ли все то, что безмолвствует в
мире, в наших жестах, во всей загадочной символике нашего поведения, в наших снах и наших болезнях, — говорит ли все это и на каком языке, сообразно
какой грамматике? Все ли способно к означению (если нет, то что именно?) и
для кого, и по каким правилам? Каково отношение между языком и бытием, и
точно ли к бытию непрестанно обращается язык — по крайней мере тот, который поистине говорит? И что такое тот язык, который ничего не говорит, никогда не умолкает и называется „литературой"?» (Фуко 1994 [1966], с. 328).

Historiens ludens 649

возвращается с восстановленным „фрагментом"» (Мило 1994 [1990],
с. 191). Экспериментальная история отличается от реконструктивной тем, что эксперимент имеет смысл лишь в том случае, если он
может и потерпеть неудачу.

Одним из самых известных вариантов экспериментальной истории, который одно время казался необыкновенно многообещающим, является контрфактическая история. Она стала возможной на
стадии конструирования исторических моделей, хотя ее прообразом
можно считать конструирование истории по принципу «если бы ...
то». Но в отличие от такой конструкции контрфактическая модель
строится не столько для определения степени неизбежности исторических событий, сколько для анализа значимости конкретных процессов и явлений в истории. При этом далеко не всякая историческая модель является контрфактической. Например, весьма
распространенные в клиометрике отражательно-измерительные модели пытаются охарактеризовать реальное состояние исторического
объекта. Напротив, имитационно-прогностические модели заменяют
собой объект познания, выступают его аналогом, позволяют искусственно воспроизводить варианты его функционирования и развития
(см.: Коаальчснко 1987, с. 406—416). Именно они и лежат в основе
контрфактической истории.

Суть контрфактического подхода состоит в том, что историк
исходя из той или иной идеи имитирует контрфактическую ситуацию, строит ее модель и, сравнивая полученные конструкции с действительностью, заключает, «так» или «не так» шло историческое развитие. Конструируются модели, основанные на допущении того, что
не случилось, или исключении того, что на самом деле случилось в
истории. При этом модель нередко выступает как критерий для
оценки исторической реальности, т. е. имеет аксиологический
характер.

Очевидно, что такой подход предполагает инкорпорацию в прошлое некоторых логически сконструированных элементов. Наиболее оправданно обращение к контрфактическому подходу в тех случаях, когда пробелы в источниках не могут быть восполнены
однозначно и поэтому приходится представлять изучаемую реальность в разных вариантах. В этом случае контрфактический подход
оказывается дополнительным средством реконструкции исторической действительности.

650 Глава 6

Но во многих исследованиях по контрфактической истории существование определенных явлений или воздействие определенных
факторов даже и не предполагается: заранее известно, что в реальном прошлом они отсутствовали. Исследуется нечто, a priori не существовавшее. Для описания такой манипуляции с прошлым очень
подходит упоминавшееся выше, но подвергнутое отрицанию выражение Ранке: wie es eigentlich nicht gewesen sein (как это не произошло в
действительности).

Мотивы для создания и анализа контрфактических моделей
различны. Во-первых, имитация альтернативной исторической ситуации. В этом случае дает о себе знать известный историкам соблазн
определить значимость того или иного события или процесса. Действительно ли железные дороги сыграли во второй половине XIX в. важную роль в стимулировании экономического роста (Fogel 1964)? Действительно ли институт рабства в США стал препятствием для
дальнейшего экономического развития (Fogel, Engerman 1974)? Действительно ли наличие помещичьего землевладения негативно сказывалось на развитии российского сельского хозяйства (Ковальченко,
Милое 1974)? Действительно ли, не будь картофельного голода в
Ирландии, иммиграция ирландцев-католиков в США, со всеми вытекающими из нее последствиями для американской политической
культуры, не приняла бы массовый характер (O'Rourke 1991)? Предполагалось, что если в качестве доводов выдвигаются не умозрительные рассуждения, а сложные математические расчеты, то новые ответы на старые вопросы заслуживают большего доверия.

Второй мотив, ведущий к построению контрфактических моделей, как нам представляется, лежит уже отчасти за пределами научных задач. Это стремление к парадоксальным результатам, некоему
вызову со стороны более «передовых», т. е. умеющих строить математические модели, историков. Впрочем, подобные соображения сильно
потеряли в привлекательности в последнее десятилетие, ибо оказалось,
что использование математических методов не внесло коренных изменений в возможности исторического анализа.

Но все же следует сказать, что хотя контрфактический подход
отчасти утратил свою популярность, в нем есть определенные преимущества чисто исследовательского плана. Экспериментируя подобным
образом, противники детерминизма изучают отвергнутые в прошлом
варианты и тем самым вводят в научный оборот богатейшие пласты возможного, но не произошедшего, факты, не возведенные в ранг

Historicus ludens 651

событий, и людей, упустивших свой шанс и оказавшихся за кулисами истории.

Один из вариантов экспериментальной истории, лежащих на
стыке импровизаций в духе «если бы ... то» и «неподвижной истории», представляет собой акцидентальная история (исторический
поссибилизм, эмпирический номинализм). В поссибилистской истории речь идет о том, что, будучи возможным, по каким-то причинам
не было осуществлено, и шире — о категории возможного, являющейся бесспорным предметом исторической науки. Символическим
примером исторического поссибилизма являются знаменитые рассуждения о том, как форма носа Клеопатры повлияла на историю
Рима, а форма носа мадам де Помпадур — на судьбу Франции, и что
было бы, если бы эти носики оказались чуть менее изящными (см.,
например: Boorstin 1994).

Как считает Б. Успенский, «возможность моделировать исторический процесс, возвращаясь к прошлому, заново проигрывая ту или
иную ситуацию и обсуждая события, которые могли бы произойти,
однако, в действительности не произошли, — определяет, по-видимому, методологическую специфику истории как науки» (Успенский
1996 [1988—1989], с. 34). В поссибилистской историографии этот
метод является основным способом исследования, так как в центре
ее, в еще большей мере чем в истории «реально произошедшего»,
находится действующий субъект, который, оказавшись перед выбором, активно включается в ход событий.

Частым гостем на страницах научных работ с поссибилистскими мотивами является Гитлер: какой была бы история Германии без него, если бы его не было вообще, если бы он выбыл из жизни
и политики до 1933 г., до 1938 г. И с другой стороны: была ли возможной специфика межвоенного времени и второй мировой войны
без Гитлера и можно ли помыслить Гитлера в другое время? Весьма
интересными представляются работы, авторы которых вполне убедительно доказывают, что даже кратковременный выход Гитлера из
политики привел бы к серьезным изменениям в ходе событий.
Американский историк Г. Тернер напомнил об эпизоде, когда автомобиль Гитлера летом 1930 г. столкнулся с железнодорожным составом и Гитлер буквально чудом уцелел, отделавшись царапинами
и ушибами (Turner 1989). Между тем в сентябре предстояли выборы
в рейхстаг. Гитлер уже был интегрирующей фигурой нацистской
партии, мегафоном ее пропаганды. Без него, считает Тернер, не про-

652 Глава 6

изошел бы тот «большой обвал», каким завершились выборы 30 января 1933 г.: 107 «коричневых» депутатов вместо 12 в предыдущем рейхстаге.

Большое внимание теме, какой была бы Германия без Гитлера,
уделил Голо Манн. Случись так, пишет он, все было бы иначе. Как
именно, можно только гадать. Ясно лишь, что неизмеримым несчастьем стало то, что Гитлер «тогда и там» оказался на месте. На вопрос французского профессора (после второй мировой войны), изменилось ли бы что-то в случае убийства Гитлера во время «пивного
путча» 1923 г., ответ Г. Манна был таким: «Что-либо? Изменилось
бы все. Как и в каком смысле, этого мы не знаем. Но не было бы
Третьего рейха в том виде, в каком он возник под руководством
Гитлера» (Mann 1992 [1960], S. 558—559).

И еще одно размышление, на сей раз А. Шлезингера-мл.: «Тот,
кто, подобно Спенсеру или Энгельсу, верит, что личность мало что
значит, поскольку „ей наверняка найдется замена" (Энгельс), мог бы
поразмыслить, как бы развивались события в последующие два десятилетия, если бы в 1931 г. Черчилль погиб под колесами автомобиля, а Франклина Рузвельта поразила бы пуля убийцы. Удалось бы
Невиллу Чемберлену и лорду Галифаксу в 1940 г. мобилизовать англичан, как это сделал Черчилль? Сумел бы Джон Гарнер, будучи на
месте Рузвельта, повернуть Америку к „новому курсу" и к его „четырем свободам"? И каким бы стал наш XX в., если, допустим, Ленин умер бы в Сибири от тифа в 1895 г., а Гитлер погиб бы на
Западном фронте в 1916-м?» (Шлезингер 1992 [1986], с. 609).

В 1931 г. вышла в свет книга «Если бы, или переписанная история», подготовленная известными учеными, писателями и публицистами. В ее основу была положена идея представить разнообразные
варианты альтернативного развития истории. Для этого в серии очерков отдельные крупные исторические события рассматривались с
точки зрения того, как они могли бы произойти по-другому. Авторы
рассуждали о том, что могло бы случиться, если бы, например, в Испании победили мавры, Наполеон бежал в Америку, дон Хуан Австрийский сочетался браком с Марией Шотландской, лорд Байрон стал королем Греции, генерал Ли одержал победу при Геттисберге (Squire 1931).
Известный американский ученый О. Хэндлин в книге «Поворотные
пункты американской истории» подобным же образом пытался доказать, что случайность (погода, внезапная смерть выдающихся политических деятелей и т. д.) решающим образом влияла на важней-

Hlstoricus ludens 653

шие события истории США (Handlln 1955). Список сочинений, в которых
предпринимались подобные попытки, достаточно пространен.

Все опыты такого рода американский историософ С. Хук объединил под названием «если бы в истории» (Хук 1994 [1943], с. 206), а
затем разделил на две категории: те, в которых исторический поссибилизм вполне оправдан и ликвидирует издержки метафизического
детерминизма, и те, где подобные притязания беспочвенны или осуществляются не как научная реконструкция исторических событий,
а исключительно с помощью полета воображения. Существуют и
примеры поссибилизма в реконструкции длительных исторических
периодов, которые вообще не выдерживают никакой научной критики. Например, Ш. Ренувье в сочинении «Ухрония: утопия в истории» рассматривал историю европейской цивилизации со II по XVII в.
не такой, какой она была на самом деле, а какой могла бы быть
(Renouvier 1901).

Что касается акцидентальной истории, то это — относительно недавнее направление в историографии, вооруженное современными исследовательскими методами и приемами. Этот подход разрабатывался
в основном английскими историками — Дж. Мориллом, Дж. Элтоном
и др. (см., например: Elton 1984), и благодаря этому акцидентальному обстоятельству больше всего «досталось» истории Английской
революции XVII в. и английской промышленной революции. «Сужение исторического горизонта, частично вызванное идеологией, а
частично методологией, — пишет Л. Стоун, — сказывается сейчас
как на анализе последствий, так и причин исторических событий.
Например, английская промышленная революция сводится к статистическим данным о производстве хлопка, численности фабричных
рабочих и т. д. Таким образом, за скобки выносится все то, что происходило в умах, образе жизни, в морали и в поведении по мере того
как Англия исподволь, хотя и очень медленно и без видимого толчка
превращалась в самую урбанизированную и индустриально развитую страну мира. Если вы неправильно поставите вопрос, то вы скорее всего получите неправильный ответ, а именно: промышленной
революции не было вообще» (Стоун 1994, с. 167).

По существу подход названных английских исследователей к
событиям и явлениям, которым в историографии традиционно придается историческое значение, очень близок к вышеупомянутой переоценке Французской революции, предпринятой французскими историками. Не случайно тех и других называют еще «ревизионистами».

654 Глава 6

(Это определение чаще употребляется, когда акцент делается не на
методологических, а на идейно-политических характеристиках.) Но
все же французская школа отличается от английской тем, что она
исходит из «неподвижной истории», а английская к ней приходит.
И наоборот, английская школа исходит из примата случайности, а
французская к этому выводу приходит. В результате — интерпретации английских историков отличает нарочито экспериментальная,
эпатирующая форма подачи материала и выводов.
5. Дехронологизация
Уже структурная история показала, что историческое время
можно разрушить точно так же, как историческое пространство.
«Настоящая история состоит из событий, чья хронология мало что
говорит нам об их отношениях и значении, — писал Кракауэр. —
Поскольку события, происходящие одновременно, по сути асинхронны, бессмысленно говорить об историческом процессе как о гомогенном потоке» (Кгасаиег 1966, р. 68).

В современной историографии любое историческое явление может быть рассмотрено в разных контекстах. Важнейшие из них —
системы вертикального и горизонтального времени в терминологии
М. Бахтина (Бахтин 1972 [1929], с. 469). В первом случае явление
трактуется как звено в длинной исторической цепи и определяется
его «генетический» код, связь, преемственность и историческая прерывность по отношению к однотипным, родственным явлениям. Во
втором случае в поле зрения оказывается горизонтальный срез, анализируются связи данного феномена или процесса с другими, существующими и взаимодействующими с ним одновременно. Первый
подход предполагает исследование эволюции явления, происходящей
при сохранении внешней по отношению к нему причины (факторов),
которые действуют на протяжении длительного периода. Второй
включает в поле зрения всю совокупность взаимодействующих явлений и процессов, которые и определяют в конечном счете форму и
историческую роль интересующего нас феномена.

Основоположник современной структурной лингвистики
Ф. де Соссюр нашел очень выразительный образ для объяснения идеи
горизонтального времени. Он сравнивал лингвистическую синхронию с шахматной доской в некий момент шахматной партии. Для
наблюдателя в общем безразлично, как получилось данное располо-

^ Historiens ludens 655

жение фигур: оно совершенно освобождено от всего, что ему предшествовало. Наблюдатель, следивший за всей партией, не имеет ни малейшего преимущества перед тем, кто в критический момент пришел взглянуть на состояние игры. Может быть, де Соссюр был
посредственным шахматистом и недооценивал важность элемента
вовлеченности в игру для ее квалифицированного анализа, но суть
исследования в горизонтальном времени он выразил ясно. Нужно
видеть фигуры, знать их «весовые» категории и рассчитывать возможные ходы.

Если теперь на место шахматной доски поставить горизонтальный пласт исторического бытия, то проблема развития, эволюции самого прошлого оказывается на заднем плане. В этом отношении
блестящим можно считать первый опыт, осуществленный в броделевском «Средиземноморье». Однако, сам Бродель подчеркивал, что
«историческое время... не поддается столь легкому жонглированию
синхронизмами и диахронизмами: для историка почти невозможно
представить себе, что жизнь — это некий механизм, который можно
остановить в любой момент и спокойно изучать» (Бродель 1977 [1958],
с. 136).

В исторической науке всегда присутствовали историки, для которых форма времени была важнее хронологии. Например, мало кто
будет спорить, что историю культуры невозможно интерпретировать
в рамках линейного хронологического времени6. Каждая группа явлений в искусстве имеет собственную временную последовательность,
а хронологически они могут далеко отстоять друг от друга и занимать

6 Большой интерес в этом смысле представляет преимущественно негативное отношение к хронологическому пересказу, характерное для Я. Буркхардта. В «Рассуждениях о всемирной истории» он выходит из потока времени в безвременную среду, для того чтобы рассмотреть различные типы
отношений, которые складываются или могут сложиться между культурой
и двумя институтами — Церковью и государством. Он подкрепляет свои
наблюдения всеми возможными примерами из разных областей мировой
истории, мало внимания обращая на хронологический порядок. «Время Константина Великого» (Die Zeit Constantins des Grossen) и «Культура Возрождения в Италии» (Буркхардт 1996 [I860]) также свидетельствуют о пренебрежении к динамике исторического процесса. В обеих работах Буркхардт
останавливал время и занимался перекрестным исследованием неподвижных феноменов. Его работы, по характеристике Кракауэра, представляют
собой морфологическое описание, а не хронологический рассказ (Кгасаиег
1966, р. 7(Х—71).

656 Глава 6

разные места на своих кривых времени. То же относится к политическим циклам, социальным движениям, философским доктринам (см.:
^ Kubler 1962; Kracauer 1966, p. 67).

Очевидная ограниченность хронологической системы времени
для нужд исторической интерпретации вызвала потребность, прежде всего у представителей системного анализа, в использовании ахронологического подхода. Их идеи о том, что исторические события и
действия образуют свои «собственные времена» и «системный век»
артефактов часто важнее хронологического века и даже несовместим с ним, воплотились во многих известных исторических работах
недавнего времени.

Последовательные сторонники дехронологизации открыто отвергают то, что многие историки отрицают имплицитно, а именно «хронологический монизм», «кажущуюся погруженность событий и институтов в более или менее непрерывную и гомогенную темпоральность».
Английский историк-неомарксист П. Андерсон, которому принадлежат
эти выражения, в исследовании о феномене абсолютизма пишет, что
«не существует такой вещи, как единый темпоральный медиум: поскольку времена Абсолютизма... особенно, необыкновенно разнообразны... никакая единая темпоральность не охватывает их...» И даже те
отдельные фундаментальные явления, которые хорошо укладываются
в формальную сетку «периодов» и рассматриваются как одновременные, на самом деле таковыми не являются. Их даты те же, их времена разные (Anderwn 1974, р. 10).

Очевидная попытка адептов дехронологизации довести до логического конца постулат о различии исторических времен событий, даты которых совпадают, многими историками воспринимается
с огромной озабоченностью. «Как бы полезно ни было относить одно
и то же явление к разным временам, — пишет А. Франк, дискутируя
со сторонниками дехронологического подхода, — более важно расположить разные вещи и места в едином времени исторического процесса» (Frank 1990, р. 160). Не случайно поэтому, что именно всеобщую
историю ахронологизм рассматривает как последнее препятствие на
пути дехронологизации истории и ее подчинения социальным наукам.

С одной стороны, хронологическое время тает в воздухе под натиском форм времени, в которых оформляется последовательность
событий. С другой стороны, как признает Кракауэр, хронологическое
время оказывается неразрушимым, т. к. эти совокупности объединяются в определенные моменты, которые оказываются таким образом значи-

Historicus ludens 657

мыми для них всех. «Определенная конфигурация событий помечает также и момент хронологического времени и тем самым занимает в нем законное место» (Кгасаиег 1966, р. 74).

Нередко случается, что историк выходит из хронологического
времени для того, чтобы в конце концов доверить себя его потоку.
Например, Т. Зелдин в своей известной работе о чувствах и политике
во Франции (Zeldin 1973) «попытался покончить с тиранией идеи эволюции и хронологического подхода к истории», но в итоге отказался
только от жестких разграничительных линий периодизации, предпочтя вместо этого легким пунктиром наносить хронологическую
сеть (Зелдин 1993 [1976], с. 160). Его давний предшественник Буркхардт, отвергая хронологию, тоже в конечном счете отдавал ей должное. Интерпретируя итальянское Возрождение как век пробуждения индивида, он невольно демонстрировал, что все события,
происходившие в это время, были взаимосвязаны, были элементами
целостного явления «Ренессанс» (Кгасаиег 1966, р. 71).

Как отмечает Г. Мартинз, дехронологизация истории практически никогда не реализуется полностью — свидетельство того, что
историческое все еще остается хронологически кодируемым (Martins
1974, р. 266—267). Но в то же время, по его мнению, умножение субдисциплин и подходов, сегментация и дифференциация истории как
целостной науки дают основания для пессимистических прогнозов
относительно хронологического фундамента исторического знания,
а следовательно, и будущего всеобщей истории и ее производных:
всемирной или универсальной истории, исторического синтеза, тотальной и даже сравнительной истории (Martins 1974, р. 268).

Еще дальше от хронологического подхода к истории уводят нас
опыты моделирования образа прошлого по аналогии с моделированием будущего. Уходящая эпоха ограничивалась историей, наступающая — нет. В век воспроизведения прошлое стало аисторическим.
Опыт извлекается из исторического контекста и превращается в биты
информации. Новое прошлое — бесформенные, вневременные базы
данных, обретающие новое значение всякий раз, когда их используют в
новых программах. В этом смысле компьютерные модели создают
мир, чем-то напоминающий бессознательное Фрейда (Rißin 1987, р. 154).

Наиболее последовательно дехронологизация и деструктурирование времени осуществляются в постмодернистской историографии
(см. ежегодник «Одиссей», 1995; 1996). Как считает Н. Маньковская,
по широте «проникновения в различные сферы культуры постмо-

658 Глава 6

дернизм сравним с романтизмом, в период своего расцвета создавшим собственный стиль в философии, теологии, науке, искусстве и
эстетике» (Маньковская 1995, с. 98). Она подчеркивает амбивалентный характер постмодернизма, предполагающий одновременно и
продолжение, и преодоление модернизма. В этой связи во французской литературе «различаются термины постмодерн (post-moderne) —
ревизия философских основ модернизма, постмодернизм (postmodernisme) — пересмотр искусства модернизма, постмодерность (postmodernité) — закат героического начала в современной жизни» (Маньковская 1995, с. 103).

Отношение постмодернистов к историческому времени определяется как оппозицией культуре модернизма в целом, так и методологическими принципами: концентрацией на тексте, утверждением
постулата о множественности истолкования, интерпретацией культурного текста, постижением его интуитивно средствами индивидуального субъективного восприятия, наконец, признанием относительности этого текста.

В культуре модернизма текст воспринимался как определенный
знак, адекватно выражающий культуру носителя, хотя проблема взаимного восприятия-встреч-текстов-знаков существовала давно (в том числе
в гуманитарном знании). Соответственно историография представала
в виде диалога, общения носителей разных текстов. Структурализм
культурной антропологии и лингвистики с его акцентированным
вниманием к расчлененному подструктурному знаку в известной
степени абсолютизировал свойства текста-знака.

Историки-постмодернисты, опираясь на открытия лингвистов и
антропологов, стали в конце 70—80-х годов трактовать культурный
текст не как объективированный знак, а как знаковый код, условное
обозначение предмета, изначально предполагающее множественность
толкований. Отсюда и повышенный интерес историков к дешифровке культурного текста как закодированной (образно или символически выраженной) информации и, главное, к способам передачи
информации — организации и функционированию упорядоченных
информационных массивов-систем (Зверева 1994, с. 40). Язык исторического свидетельства переструктурирует образы прошлого. Историк переводит свои впечатления в слова. Чтобы воспринять эти
впечатления, читатель переводит слова в образы, но эти образы отличаются и от образов историка.

Historicus ludens 659

У постмодернистов особая стратегия по отношению к тексту —
деконструкция, включающая в себя одновременно и его деструкцию
и его реконструкцию. Этот термин предложил Деррида как перевод
Destruktion Хайдеггера. Впоследствии термин закрепился за исследовательской стратегией самого Деррида и его последователей, преимущественно в литературоведении и искусствознании. Стратегия
деконструкции постулирует невозможность находиться вне текста,
и если историк следует постмодернистской парадигме, то он «не
может предложить читателю ничего кроме описания своего взаимодействия (интеракции) с текстом источника» (Бессмертный 1995,
с. 8—9). Всякая интерпретация и критика, допускающие внеположенность исследователя тексту, считаются заведомо несостоятельными. Деконструкция — это не метод интерпретации или критики,
это сопротивление метафизичности текста, организуемое на его же
поле и его же средствами.

Постмодернисты утверждают, что слова свободно изменяют свой
смысл, независимо от намерений того, кто их употребляет. Так, Деррида заявляет, что «не существует ничего вне текста», т. е. не существует никакой эмпирической реальности вне текста, не существует
никакого прошлого опыта реальных людей, который историки способны путем тщательного изучения исторического контекста понять и
описать. В итоге он задается вопросом — явно в ожидании положительного ответа (который у него звучит риторически), — являются ли
«истины вымыслом, чья вымышленность забыта» (Culler 1983, р. 181).
Если бы его мнение было верным, то это положило бы конец всем
дискуссиям по истории, поскольку никакими фактами нельзя было бы
подтвердить аргументы (Стоун 1994, с. 168). Тем временем, чтобы историкам жизнь медом не казалась, американский ученый Доменик Ла
Капра поделился соображением о том, что «не существует ничего и в
самом тексте» (цит. по: McCloskey 1983, р. 488).

У. Эко писал, что в музыке постмодернистские установки «ведут
от атональности к шуму, а затем к абсолютной тишине» (Эко 1989
[1980], с. 461). Рискуя шагнуть не в ногу с научной модой, осмелимся
задаться вопросом: не ведут ли в том же направлении постмодернистские поиски в историографии? Ведь в постмодернистской исторической
литературе шум слышится уже достаточно явственно...

Подобно деконструкции текста в постмодернистской историографии происходит и деконструкция времени. Постмодернизм предлагает «синхроническую, некумулятивную трактовку истории как

660 ^ Глава 6

калейдоскопического прошлонастоящего» (Манъковская 1995,
с. 218). Реакцией на новаторский вариант «непрерывной истории»
в постмодернистской историографии стала еще более новаторская
«прерывная история», которая интерпретирует историю в контексте
прерывности, разрывов и различий, но совершенно другим образом,
нежели традиционная история. Квинтэссенцию нового подхода Фуко
сформулировал в работах «Археология знания» и «Порядок дискурсов» (Foucault 1969; 1970). «Фундаментальные понятия, с которыми мы
теперь имеем дело, — больше не сознание и непрерывности (и коррелирующие с ними проблемы свободы и причинности), и не знаки и
структуры, — писал Фуко. — Это скорее понятия событий и серий и
связанные с ними понятия (регулярность, случайность, прерывность, зависимость и трансформация)» (Foucault 1970, р. 58—59).

Постмодернистское направление, хотя и привлекает к себе внимание традиционных историков и озадачивает их, представлено пока
немногочисленным авангардом в историографии. Большинство уче^ ных не видит необходимости в том, чтобы отказываться от установившихся стандартов оценки исторических свидетельств и методов их
интерпретации, благодаря которым, по словам английского историка
К. Розенберга, «историческое знание, возможно, носит предварительный
характер, но оно не носит произвольного характера» (Rosenberg 1981,
р. 684). Утешает и то, что большинство историков просто не понимает
постмодернистского дискурса.

357-lyusen-levi-bryul-sverh-estestvennoe-v-pervobitnom-mishlenii.html
358-poeti-18201830-h-godov-t-2-l-1972-s-88-obratno-359-istoriya-russkoj-literaturi-v-chetireh-tomah.html
35aspektizaciya-uchebno-metodicheskoe-posobie-po-prakticheskoj-grammatike-anglijskogo-yazika-dlya-samostoyatelnoj.html
35filostrat-v-tretij-raz-rasskazivaet-tu-zhe-istoriyu-ob-izgnanii-zlogo-duha-apolloniem-hristom.html
35innovacionnoe-razvitie-ekonomiki-programma-socialno-ekonomicheskogo-razvitiya-respubliki-tatarstan.html
35klassifikaciya-uchebnih-dejstvij-shpargalka-po-pedagogicheskoj-psihologii-nataliya-aleksandrovna-bogachkina.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/principi-motivacionnogo-intervyuirovaniya-metod-28-chego-sleduet-izbegat-29-otkritie-voprosi-30.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-shestaya-liderstva-v-pererive-ko-mne-podoshel-odin-iz-slushatelej-po-imeni-bob.html
  • college.bystrickaya.ru/310-poryadok-ocenki-ostatkov-nezavershennogo-proizvodstva-ostatkov-gotovoj-produkcii-tovarov-otgruzhennih.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/shiroko-rasprostranyonnie-v-prirode-bolezni-lyudej-zhivotnih-ptic-rib-nasekomih-rastenij-prostejshih-i-dazhe-bakterij-vizivaemie-virusami.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-po-uchebnoj-discipline-teoriya-i-praktika-svyazej-s-obshestvennostyu-massovie-kommunikacii-i-mediaplanirovanie-po-podgotovke-stranica-2.html
  • turn.bystrickaya.ru/otchet-o-samoobsledovanii-osnovnoj-obrazovatelnoj-programmi-po-specialnosti-200503-standartizaciya-i-sertifikaciya-stranica-9.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/totalitarizm-i-ego-raznovidnosti.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-43voskreshenie-shri-yukteshvara-paramahansa-jogananda-avtobiografiya-joga.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/variant-2-e-k-visshego-professionalnogo-obrazovaniya.html
  • gramota.bystrickaya.ru/vtornik-16-dekabrya-ken-uilber-odin-vkus-dnevniki-kena-uilbera-izdatelstvo-ast-izdatelstvo-instituta-transpersonalnoj.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-8-prikaz-gosudarstvennogo-komiteta-po-nauke-i-tehnologiyam-respubliki-belarus.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/simdikterdi-orau-masatinda-auil-sharuashilii-daildarin-deuge-arnalan-gerbicidterdi-bioagentterdi.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-disciplini-elektricheskie-mashini.html
  • universitet.bystrickaya.ru/stavropolskoj-gosudarstvennoj-medicinskoj-akademii-priglashaet-vas-prinyat-uchastie-v-rabote-xx-itogovoj-nauchnoj-konferencii-molodih-uchyonih-stgma-s-mezhdunarodnim-uchastiem.html
  • gramota.bystrickaya.ru/zhan-pol-sartr-romen-rollan.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/uchebno-tematicheskij-plan-programma-dopolnitelnogo-professionalnogo-obrazovaniya-vrachej-po-specialnosti-plasticheskaya-hirurgiya.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/programma-rabochij-variant-dlya-specialnosti-1-31-01-01-biologiya-napravleniya-1-31-01-01-03-biotehnologiya.html
  • literature.bystrickaya.ru/cel-raboti-ponimayushaya-psihoterapiya-kak-psihotehnicheskaya-sistema.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/rassmotrenie-zayavok-na-uchastie-v-aukcione-i-provedenie-aukciona-dokumentaciya-ob-aukcione-47.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/odessa-v-godi-pervoj-mirovoj-vojni.html
  • credit.bystrickaya.ru/osnovnie-arhetipi-evolyucionnogo-mishleniya-i-ih-istoricheskie-modifikacii-evolyucionnoe-uchenie-kak-metodologiya-biologii-i-kak-metafizicheskaya-issledovatelskaya-programma-doc-brizgalina-ev.html
  • college.bystrickaya.ru/-14-pribavochnij-produkt-kak-sredstvo-formirovaniya-sposobnosti-k-tvorchestvu-apologiya-kapitala-politicheskaya-ekon-omiya-tvorchestva.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/na-rashishayushih-grobi-svyatitel-grigorij-bogoslov-pesnopeniya-tainstvennie-chast-2-2000.html
  • credit.bystrickaya.ru/pevzner-l-d-churakov-e-p-matematicheskie-osnovi-teorii-sistem-uchebnoe-posobie.html
  • znanie.bystrickaya.ru/andrej-vladimirovich-brushlinskij-otkritoe-pismo-prezidentu-rossijskoj-federacii-v-v-putinu-otvet-prezidenta-rossijskoj-federacii.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/trebovanij-ohrani-truda-u-rukovoditelej-i-specialistov-organizacij-bilet-4.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tamozhennij-kodeks-respubliki-belarus-chast-24.html
  • composition.bystrickaya.ru/operaciya-tajfun.html
  • holiday.bystrickaya.ru/ocenka-i-sopostavlenie-zayavok-na-uchastie-v-konkurse-rossijskie-avtomobilnie-dorogi.html
  • notebook.bystrickaya.ru/izderzhki-proizvodstva-18.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/s-n-bakunin-2011-g-stranica-2.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/obobshayushij-urok-po-autekologii.html
  • thesis.bystrickaya.ru/postanovlyaet-soderzhani-e.html
  • znanie.bystrickaya.ru/badarlamasi-forma-f-so-pgu-18-330.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/methodological-problems-of-psychology-at-the-beginning-of-the-xxi-century-akademicheskaya-premiya-im-s-l-rubinshtejna-za-2005-god.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.