.RU

2.2. ЭВОЛЮЦИЯ “ДОН ЖУАНА” С ТВОРЧЕСТВЕ Д.И. ХАРМСА - Д. И. Хармса



^ 2.2. ЭВОЛЮЦИЯ “ДОН ЖУАНА” С ТВОРЧЕСТВЕ Д.И. ХАРМСА


С точки зрения Хармса, цитирование, пародирование, пере­вод – любую форму обработки предшествующего текста следует понимать как принципиальный разрыв со всем полем предше­ствующих значений. Любое изменение делает текст-предшествен­ник неузнаваемым и может пониматься как стирание мнезических следов. У Хармса есть рассказ про Антона Антоновича, который сбрил бороду и которого “перестали узнавать”:


“^ Да как же так, - говорил Антон Антонович, - ведь, это я, Антон Антоно­вич. Только я себе бороду сбрил”.

“Ну да! - говорили знакомые. - У Антона Антоновича была борода, а у вас ее нету”.

“^ Я вам говорю, что и у меня раньше была борода, да я ее сбрил”, - говорил Антон Антонович.

“Мало ли у кого раньше борода была!” - говорили знакомые11.


Тоже самое мы видим и в неоконченной пьессе Хармса “Дон Жуан” (1932 г.).

Здесь прежде всего обращает на себя внимание список дей­ствующих лиц. Он представляет собой точный перечень дей­ствующих лиц из одноименной драматической поэмы А.К. Толсто­го, выписанный в две колонки в той последовательности, в ко­торой они появляются по ходу действия, если листать ее от первой до последней страницы. Но в этой планомерной поступа­тельности есть два нарушения. Первое - нестыковка некоторых ее частей, и второе - введение четырех новых для Толстого действующих лиц, 2 из которых - Пролетающие жуки и Мальчик - завершают 1-ую колонку рукописи Хармса, и еще 2 - Девочка и Гений Д.Х. - находятся в середине второй колонки. Оба эти нарушения находят простое объяснение, если предположить, что автор выписывал действующих лиц не так, как это представлено в полном собрании сочинений12, а вслед за шестью лицами в ле­вой колонке он написал шесть - в правой, выделив тем самым Пролог “Дон Жуана” Толстого, а затем продолжил те же колонки - вначале левую, а потом – правую. Таким образом, по всей логике вещей под первыми шестью строками списка и слева, и справа следовало бы поставить пробел хотя бы для избежания путаницы с этой вещью Хармса. Тогда за Расцветающими цветами действительно последуют Пролетающие журавли, последним пер­сонажем Пролога будет сатана, а первая часть начнется с по­явления инквизитора. Дальше все пойдет, как у Толстого. Та­кая разбивка списка соединит вместе и обе пары отсутствующих у Толстого героев: Пролетающие жуки, Мальчик, Девочка и Ге­ний Д.Х. в списке Хармса будут следовать друг за другом и представлять собой некую не дошедшую до нас сцену, задуман­ную Хармсом и, вероятно, записанную им как врезка в общую последовательность толстовских действующих лиц. Важно отме­тить, что задумывалась именно врезка, монтаж. Хармсовский текст в том виде, в котором он до нас дошел, свидетельствует о намерении автора неукоснительно воспроизводить у себя по­следовательность появления толстовских героев13.

В какой же сцене “Дон Жуана” Толстого предполагалась эта врезка? Установить это можно очень точно: между появлением 3-й дамы и Нисеты в конце 1-й части - всего одна страница текста, вся посвященная наглой выходке Дон Жуана с пением серенады под балконом “потерянной женщины”:


Третья дама:

Как он глядит на эти окна. Кто

Живет над тем балконом?

Третий кавалер:

Как, над тем?

Не смею вам сказать, сеньора, там...

Живет одна... не смею, право!

Третья дама:

Смотрите, он остановился. Он

Гитару строит. Кто же там живет?

Третий кавалер:

Глазам своим не верю! Там живет

Потерянная женщина одна

По имени Нисета. Целый город

Нисету знает, но никто б не смел

На улице ей поклониться. Право,

Я ничего не понимаю. Как?

Он сбросил плащ, он шляпу загибает,

Его лицо освещено луной,

Как будто хочет он, чтоб вся Севилья

Его узнать могла. О, это слишком!

Возможно ль! Он поет!

Третья дама:

Какая наглость!


Эта сцена ночного гуляния у фонтана готовит кульминацию пьесы: за серенадой сразу же следует убийство Дон Жуаном Ко­мандора, отца Донны Анны.

Почему же именно эта сцена так привлекла внимание Дании­ла Хармса? Во-первых, и по духу, и по жанру она - вполне хармсовская. Достаточно вспомнить его “Выходит Мария, отве­сив поклон...”, в списках названную “Серенада”. Слово “окно” у Хармса индивидуально-символическое. Знаковость этого обра­за связана у него с образом все той же женщины, а схемати­ческое его изображение, подчас сопровождавшее стихи, содер­жит в себе латинские буквы, составляющие ее имя14.

В репликах “Дон Жуана” Толстого слово “окно” встречается всего один раз, и, как можно видеть, именно в первой строчке интересующей нас сцены у фонтана. По всей вероятности, в толстовской сцене вызывания Нисеты на балкон, в этой, “вызы­вающей серенаде”15, Хармс находил для себя что-то личное, причем связанное с недавним разводом с женой.

Можно предположить, что Хармс узнал себя в “вызывающем” Дон Жуане Толстого, увидел в этой сцене “свою” сцену. И вот интересно, что она, по-видимому, обернулась вызовом для него самого как автора.

Собственно, точка узнавания запечатлена им же самим в последнем из “новых” действующих лиц - Гении Д.Х.

Хармс, любивший закрепить в тексте за одним словом сразу несколько значений, не мог не подразумевать тут возможность двух прочтений слова “гений”: гений как необыкновенно ода­ренный человек и гений как дух-посланник, дух-покровитель. Именно это обстоятельство и подталкивает к предположению, что и вторая составляющая имени тоже двузначна: Даниил Хармс и Дон Жуан.

Именно такие аллюзии встречаются, и не раз, у любимого Хармсом Гете, который гладил по головке маленького Алексея Константиновича, посадив его к себе на колени, во время пу­тешествия Толстого со своим дядей А. Перовским по Европе и чей “Фауст” оказал едва ли не главное влияние на “Дон Жуана” Толстого16. Ведь его основа - это, собственно, даже не Мери­ме, не Гофман, не “Каменный гость” Пушкина, а переработка одной из сюжетных ветвей “Фауста” - истории Фауста и Гретхен.

Теперь посмотрим на “Дон Жуана” Хармса. До нас дошел только пролог и самое начало 1-й части (перед допросом Лепо­релло). Но и сравнение двух прологов красноречиво. Редуцируя структуру драмы Толстого до чисто формального принципа по­следовательности появления тех же действующих лиц, Хармс пы­тался “реабилитировать” в ней философские идеи “Фауста”, и именно те, которые были близки ему, обсуждались в кругу чи­нарей. Это разговор двух духов, Фирмапелиуса и Бусталбалау­са, об истинной глупости и иллюзорности ума, перекликающий­ся, скажем, с таким обращением Фауста к Гретхен:


“^ О Друг мой, верь, что мудрость вся людская -

Нередко спесь лишь пошлая, пустая”

(сцена 12. В саду)


и развивающий основную тему чинарских бесед, в одной из ко­торых Введенский как-то раз сказал, что им проведена “поэти­ческая критика разума”. О той же иллюзорности ума - и репли­ки Проходящих облаков, Расцветающих цветов, Заходящего солн­ца, Озер и рек. Все они своими словами как бы ставят под сомнение подлинность предыдущего сообщения: нельзя верить тому, что самое постоянное меняется (облака проходят, цветы - только еще расцветающие, то есть еще не успели расцвести, солнце заходит). Другая “чинарская” тема “Фауста”, с которой и начинается Пролог “Дон Жуана” Хармса, - радость. “Фауст” начинается монологом на сходную тему:


“^ ...Глупец я из глупцов!

...Пусть я разумней всех глупцов

...зато я радостей не знаю

напрасно метины ищу...”

(часть 1, сцена 1).


Философские замечания Липавского о радости можно встре­тить, например, в его “Разговорах”17. Среди сочинений Хармса отметим “Радость” и “Слава радости, пришедшей в мой дом”.

Кроме того, у Хармса в Прологе дважды возникает тема смены возрастов, протекания человеческой жизни, времени. Второй раз - это образ, напоминающий по своему складу во­сточную философию (реплика Озер и рек, где жизненный путь сравнивается с рекой, входящей в берега, потом впадающей в море и отражающей звезды). Этот мотив практически отсутству­ет у Толстого (если не считать эпилога с благой монастырской кончиной, отброшенный им в издании 1867 г.), его больше ин­тересует не жизненный путь героя, а “биография любви” Дон Жуана и Донны Анны. Зато основное действие “Фауста” - это и есть, собственно, свободное прохождение героем своего жиз­ненного пути. Вообще, время - даже не как примета истори­ческой ситуации, а как протекание, последовательность собы­тий или их отсутствие - также предмет особого интереса в кругу чинарей. Например, все действие рассказа Хармса “О том, как меня посетили вестники” укладывается ровно в одно мгновение, и правильно идущие часы показывают одно и то же время - без четверти четыре - как в его начале, так и в кон­це. Введенского, по его же собственному признанию, интересо­вали только три вещи: время, смерть и Бог. Практически все философские работы Липавского содержат в себе размышления о времени. Даже Голос, завершающий Пролог Хармса, - гораздо более гетевский, чем толстовский. Достаточно вспомнить хотя бы заклинания Фаустом пуделя в 3-й сцене 1-й части. Для Толстого это было бы возможно разве что в пародийной версии.

Итак, по всей видимости, Хармс замыслил “противотолстов­ского” “Дон Жуана”. Он воспользовался структурой драмы для восстановления того, что ему было близко в Гете и чем Толс­той сумел пренебречь. Точно так же и сам Толстой в свое вре­мя из конспекта 1-й части “Фауста” произвел своего “Дон Жуа­на”. Действие равно противодействию - как в физике. Причем зеркальность контрприема у Хармса представляется даже несколько пародийной относительно приема Толстого. Он пыта­ется вернуть сюжет буквально на те же подмостки тем же ис­полнителям тех же действующих лиц, как бы говоря: “А чем же Гете-то плох? Верните Гете!”. Представьте, например, что суфлеру случайно попадается в руки хармсовский “Дон Жуан”, а не толстовский, и он по тому же списку персонажей вдруг на­чинает читать не весеннюю хвалу природы Богу, а:


^ Проходящие облака:

А потом и разговор небывших

Мы будем называть небывшим.


Расцветающие цветы:

А размышленье проходящих

Мы называем проходящим.


Заходящее солнце:

Что не успело расцвести,

То не успело мудрости приобрести.


Задуманная Хармсом “противопьеса” представляет собой ор­ганизованный и рассчитанный на узнавание зрителем и читате­лем ответ Толстому, о чем свидетельствует, кстати, и тща­тельность проработки ее автографа.


^ 2.3. СЛУЧАИ В ЖИЗНИ И “СЛУЧАИ” В ТВОРЧЕСТВЕ Д.И. ХАРМСА


Хармса символично все, но в основе многих его произведе­ний лежат понятия “предмет”, “имя“, “случай”.

Шпет Г.Г.18 подробно останавливается на понятии “предмет” вконтексте словесного творчества в своих “Эстетических фраг­ментах” (1922). Прежде всего, он различает два типа предмет­ности. Первый - номинативный, второй - смысловой. Номинатив­ная предметность - это простое указание на предмет, как в словаре. Шпет Г.Г. поясняет: “Словарь не есть в точном смыс­ле собрание или перечень слов с их значениями-смыслами, а есть перечисление имен языка, называющих вещи, свойства, действия, отношения, состояния, и притом в форме всех грам­матических категорий”.

Предмет как бы возникает на пересечении слова и мышле­ния, он оформляет смысл, вне мышления его нет, он исчезает, как не присутствует он в номинации, лишь указывающей на не­го, отсылающей к нему, извлекающей его на свет.

В 1930 году Хармс пишет миниатюру, в которой пытается определить “предмет”:


“Дело в том, что шел дождик, но не понять сразу не то дождик, не то странник. Разберем по отдельности: судя по тому, что если стать в пиджаке, то спустя короткое время он промокнет и облипнет тело - шел дождь. Но судя по тому, что если крикнуть - кто идет? - открывалось окно в первом этаже, от­куда высовывалась голова принадлежащая кому угодно, только не человеку по­стигшему истину, что вода освежает и облагораживает черты лица, - и свирепо отвечала: вот я тебя этим (с этими словами в окне показывалось что-то похо­жее одновременно на кавалерийский сапог и на топор) дважды двину, так живо все поймешь! судя по этому шел скорей странник если не бродяга, во всяком слу­чае такой где-то находился поблизости может быть за окном”19.


Этот текст хорошо выражает одну из наиболее броских черт хармсовской поэтики: совершенную конкретность “предмета” и его совершеннейшую умозрительность. Конкретность предмета выражается в том, что он является чем-то совершенно матери­альным - то ли дождем, то ли странником. При этом в обоих случаях “предмет” является только косвенно: дождь - через намокший пиджак, странник - через “что-то похожее одновре­менно на кавалерийский сапог и на топор”. Почему, собствен­но, вещи не явиться во всей своей конкретности? Связано это, конечно, с тем, что обе называемые вещи не обладают устойчи­вой формой.

В такой ситуации совершенно особое значение приобретает “имя”. “Имя” указывает на “предмет”, заклинает его, но не выражает его смысла. “Имя” у Хармса чаще всего подчеркнуто бессмысленно.

В середине 1930-х годов он, например, Хармс сочинил текст, пародийно соотносимый с “Носом” Н.В. Гоголя. Вот его начало:


“Однажды один человек по имени Андриан, а по отчеству Матвеевич и по фамилии Петров, посмотрел на себя в зеркало и увидел, что его нос как бы слегка пригнулся книзу и в то же время выступил горбом несколько вперед”20.


Петров отправляется на службу, где сослуживцы приступают к обсуждению его носа. Все обсуждение строится Хармсом как накопление имен, каждое из которых как будто отмечено инди­видуальностью, но в действительности не вносит в повествова­ние никакой конкретности, ясности, а только запутывает его:

“- Я вижу, что тут что-то не то, - сказал Мафусаил Галактионович. - Смотрю на Андриана Матвеевича, а Карл Иванович и говорит Николаю Ипполи­товичу, что нос у Андриана Матвеевича стал несколько книзу, так что даже Пантелею Игнатьевичу от окна это заметно.

- Вот и Мафусаил Галактионович заметил, - сказал Игорь Валентинович, - что нос у Андриана Матвеевича, как правильно сказал Карл Иванович Николаю Ипполитовичу и Пантелею Игнатьевичу, нескольку приблизился ко рту своим кон­чиком.

- Ну уж не говорите, Игорь Валентинович, - сказал, подходя к говорящим, Парамон Парамонович, - будто Карл Игнатьевич сказал Николаю Ипполитовичу и Пантелею Игнатьевичу, что нос Андриана Матвеевича, как заметил Мафусаил Галактионович, изогнулся несколько книзу”21.


Имя, с которым прежде всего связана память о человеке и роде, в данном случае как будто испытывает сами возможности запоминания, существуя почти на границе амнезии. Накопление имен и их безостановочная комбинаторика делают запоминание невозможным. Память дает сбой, и сослуживцы Петрова превра­щаются в некие безличные функции. Характерно, что Хармс сам в конце концов путается в именах и называет Карла Ивановича Карлом Игнатьевичем, но эта ошибка не имеет существенного значения и едва ли обнаруживается читателем.

Имя у Хармса настолько не нагружено смыслом, что оно первым подвергается забыванию. Многие тексты Хармса описыва­ют творческий процесс писателя как мучительную борьбу с бес­памятством, и имена играют в этом процессе забывания свою существенную роль. Поскольку за именем нет “предмета”, при­дающего имени смысл, оно не попадает в сферу деятельности сознания. Оно произносится и сейчас же вытесняется точно та­ким же новым именем. Накопление имен - это не движение смыслов, не интеллектуальный процесс, а нечто подобное мета­нию карт из колоды. Каждая новая карта накрывает предыдущую. Каждое новое имя просто стирает старое. Забывание, амнезия - относятся прежде всего к области имен, но не к области “предметов”. У Хармса часто забвение - это неспособность от­ветить на вопрос: “как это называется?”

Необязательность имен, их семантическая пустота делают их в итоге почти эквивалентными местоимениям. В конце концов можно всех этих мафусаилов галактионовичей просто обозначить местоимениями – “он”.

Что же такое “случай” в творчестве Хармса? Как его опре­делить? Возьмем расхожее представление о случае. Это наруше­ние обычного хода жизни, нарушение жизненной рутины. Случай - это что-то необычное. Иначе рассказывать о нем и не стоило бы.

В хармсовском цикле “Случаи” первый “случай” называется “Голубая тетрадь №10”. Публикатор Хармса А.А. Александров так объясняет происхождение этого названия: “Рассказ перво­начально был записан Хармсом в небольшую тетрадь, обложка которой была обтянута голубым муаром, и значился там под №10 - отсюда и его название”22.

Название этого “случая” случайно. Невозможно представить себе его происхождение иначе, чем в результате чисто случай­ного стечения обстоятельств. Сам рассказ - случай, как и почти любой текст, который волей случая складывается именно из этих слов, именно в эту минуту, именно на этом листе бу­маги. Поэтому название “случай” относится также и к форме его регистрации. Хармс в данном тексте играет двумя назва­ниями. “Случай” : “Голубая тетрадь №10”. Одно заглавие оза­главливает другое. Одно без другого не может существовать. “Случай” потому, что “Голубая тетрадь №10” - случайность. Текст первого “случая”:


“^ Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.

Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хреб­та у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что непонятно, о ком идет речь. Уж лучше мы о нем не будем больше гово­рить”23.


Описанный “рыжий”, конечно, вариант все того же несу­ществующего “предмета”. Это существо - чистая умозритель­ность, совершенно “идеальное”, негативное тело, о котором нельзя сказать ничего, “так что непонятно, о ком идет речь”. Речь идет о столкновении с “предметом” как чистым смыслом, и это столкновение называется “случай”.

Первый “случай”, таким образом, говорит об условиях не­возможности случая. Рыжего человека не было. “Ничего не бы­ло”. Имени для такого “случая небытия” нет. “Случай” этот не может быть назван прямо, но только косвенно - “случай” или, по прихотливой ассоциации (случайно), - “Голубая тетрадь №10”. Это просто “предмет”. “Предмет”, который не может быть назван потому, что для случайного нет слова.

Есть, однако, определенный класс случаев, которые могут быть обозначены некими понятиями. Этот класс случаев особен­но интересует Хармса: смерть или падение. Смерть или падение не являются чем-то совершенно уникальным, неслыханным, бес­прецедентным. Они относятся к случаям не в силу уникаль­ности, а в силу непредсказуемости. Идет человек и падает. Падение случайно потому, что оно нарушает автоматизированный ритм ходьбы, оно вторгается в существование человека как случайность.

Между падением и смертью есть, однако, существенная раз­ница. Падение случайно, но не обязательно. Нет, вероятно, людей, которые бы в жизни никогда не падали, но нет и зако­на, делающего падение человека неизбежным.

Смерть - неизбежна. Ею всегда завершается жизнь челове­ка, а потому она является ее “целью”. При этом каждый раз она наступает от разных причин. Причин множество, а финал один. Смерть – это случайная реализация неизбежного.

Второй “случай” цикла называется “Случаи”. Он весь со­стоит из почти никак не связанных между собой происшествий, например смертей, падений или прочих “несчастий”:


“Однажды Орлов объелся толченым горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с бу­фета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду”24 и т.д.


В этой серии, построенной по одной из классических моде­лей хармсовского повествования, случаи повторяются. Законо­мерно и название: “Случаи”.

Весь второй “случай” интересен тем, что он составлен из множества случаев. Случай, как уже говорилось, - событие неординарное, противоречащее идее повтора. Но Хармс любит включать единичное в серии. Попадая в серию, “случай” стано­вится своей противоположностью, элементом “порядка”, про­грессии. Он начинает относиться к миру закономерного, а не случайного. Смерть как раз и оказывается таким случаем - за­кономерным и уникальным одновременно. Она все время повторя­ется и в силу этого относится к миру сериала. Что же отлича­ет одну смерть от другой? Существует ли что-то общее между смертями Орлова, Крылова, Спиридонова, его жены и детей? Хармс кончает второй “случай” иронической декларацией такого правила:


“^ Хорошие люди и не умеют поставить себя на твердую ногу”.


Выходит, все покойники второго “случая” - “хорошие лю­ди”, и в том, что они хорошие, заключается сходство между ними. Все эти смерти, как бы ни были они различны по обстоятельствам, входят в серию “смерти хороших людей”. Но даже без такой сериализации смерть предстает здесь неким одинаковым и повторным событием, лишенным фундаментальной индивидуальности. Мы просто имеем повторение: умер, умер, умер, умер.

Существует ли что-то отличающее одну смерть от другой во втором “случае”? С одной стороны, это серия причин и обстоя­тельств, приведших к смерти. Именно в них как будто и заклю­чена сама сущность случайности - “объелся горохом”, “упал” или просто “умер сам собой”, - то есть без причины, так ска­зать, случайность. Однако, как будет видно, уже начиная с третьего “случая” такая форма индивидуализации случаев под­вергается сомнению.

Иная форма отличия заключена в именах. Отличается не столько сам случай, сколько тот, с кем он произошел. Случай­ное связывается с именем.

Значит, серия: Орлов умер, Крылов умер, Спиридонов умер, жена Спиридонова умерла - описывает разные события потому, что имена в серии разные. Стоит заменить эти разные имена общим наименованием, и события перестанут различаться между собой. Например: хороший человек умер, хороший человек умер, хороший человек умер, хороший человек умер. Что это: серия разных событий или одинаковых?

В третьем “случае” Хармс как раз и создает такого рода серию. Называется “случай” “Вываливающиеся старухи”:


“^ Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.

Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.

Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пя­тая. Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где говорят, одному слепому подарили вязаную шаль”25.


Почему рассказчику надоело смотреть на вываливающихся старух? Потому, что в описанном “случае” не осталось почти ничего случайного. Действие все время повторяется, да и объ­екты его почти не различаются. Одинаково падают одинаковые старухи. Имен у них нет, и они отличимы только что по номе­рам. Но откуда взялись эти номера? От порядка падения ста­рух? Упала старуха и стала первой, потом упала старуха и стала второй. Или иначе: все старухи пронумерованы заранее и падают в порядке номеров? Здесь так мало от случая, что ин­тересней пойти на Мальцевский рынок, где одному слепому по­дарили вязаную шаль.

Хармса, как и другую выдающуюся личность нельзя исчер­пать рамками дипломной, работы. Одно перечисление символов, используемых Хармсом, метаморфоз и “случаев” с его героями превысило бы отведенные нам рамки. Любой разговор о Хармсе обязательно упирается в проблему смысла. Смыслы в произведе­ниях Хармса бесконечны, его произведения – это своеобразный конструктор без инструкции. Как бы читатель не переставлял детали, он всегда получает что-то новое, невообразимо запу­танное, но притягивающее.

Уникальность произведений Хармса еще и в философской концепции. Сублимируя воззрения предшественников и современ­ников, он преображает их мысли. Трагизм эпохи преобразуется под пером ирониста в свою противоположность.

Творчество Хармса, как и творчество любого другого ху­дожника, исторически обусловлено, но своеобразие его позиции заключается в том, что он сознательно пытался порвать с по­ниманием литературы и литературного “смысла” как историче­ских образований. “История” в ее традиционном понимании опи­сывается им как "остановка времени", а потому как феномен антиисторический по существу.

^ 2.4. О поэтике “детского” Хармса


Сегодня подробно исследуются истоки и эстетика “реальной поэзии” и “взрослой прозы” Хармса. А вот о “Хармсе - детям” написано и сказано чрезвычайно мало. Хотя дети любят и неиз­менно цитируют строки из его стихотворений “Иван Иваныч Са­мовар”, “Плих и Плюх”. Литературоведы склоняются к тому, что сотрудничеством в детских журналах “Еж” и “Чиж” поэт вынуж­ден был зарабатывать себе на жизнь - что, впрочем, не поме­шало ему заложить основы детской поэзии и стать классиком. Чем же в действительности была детская поэзия для автора “Старухи” и “Случаев”: потребностью, любовью, необходи­мостью? Вероятно, и тем, и другим, и третьим. Отсюда вполне закономерный вывод: если хочешь познать Хармса - читай “Ива­на Топорышкина”.

Даниил Хармс прославился как создатель особого стиля и неутомимый экспериментатор. Своеобразие его внешности (ци­линдр, монокль, необыкновенный красный пиджак) отмечали все современники. Не говоря уже о поведении, о той игре в Хармса - Дармса - Чардама - Шустерлинга, которую вел этот чудак: то пройдется на четвереньках по издательским коридорам, то пе­ревернет вверх дном редакцию “Чижа”, то устроит блестящую буффонаду, розыгрыш. В литературном мире Хармса тоже дей­ствует закон непривычки к существованию. Из всех человече­ских действий более других он любил ходьбу и бег. Самое рас­пространенное слово в его детских стихотворениях - “шел”.


^ Доедая с маслом булку,

Братья шли по переулку.

Я шел зимою вдоль болота...

Из дома вышел человек...

Шел по улице отряд...


Движением, как правило, отмечено у Хармса первое четве­ростишие - с него начинается пребывание человека во вселен­ной. Если герой не идет, то он бегает, летает, скачет, несется. Одно из своих стихотворений Хармс так и озаглавил: “Все бегут, летят и скачут”. Самая увлекательная игра - игра в автомобиль, почтовый пароход, советский самолет (“Игра”). Несчастье, потеря - там, где утрачивается эта способность к перемещению. Кошка несчастна от того, что “сидит и ни шагу не может ступить”.

Хармс, мастер “сотворения” неожиданных противоположно­стей, находит противоположность движению в мысли. Думанье равноценно остановке, оно прерывает праздник бега. И сколько бы герой ни думал (“думал-думал, думал-думал”), ему не объ­яснить загадочного появления тигра на улице. Вообще думать у Хармса удобнее всего, “сняв очки”, то есть на время отклю­чившись от реальности, к которой у создателя реального ис­кусства было особое почтительное отношение. “Очистить пред­мет от шелухи литературных понятий”, посмотреть на него “го­лыми глазами” - такова установка ОБЭРИУ. “Нет школы более враждебной нам, чем заумь. Герою Хармса важнее видеть, чем думать. Многие его произведения немыслимы без картинок:


^ Вот перед вами мой хорек

На странице поперек.

Или:

Вот перед вами семь картинок.

Посмотрите и скажите,

на каких собака есть,

А на каких собаки нет.


Всевозможные оптические приборы - очки, телескопы - со­провождают человека в его путешествии по жизни, что, увы, не спасает от оптического обмана. Любимый Хармсом цирк - тоже своего рода разновидность зримого, увиденного, того, что “вот перед вами”.

Хармс уважает число, его пифагорейскую суть, и многие его произведения сходны с арифметическими задачами или учеб­никами по математике (“Миллион”, “Веселые чижи” и др.). Кстати, Хармс тут не был одинок. Близкий обэриутам Николай Олейников прямо признавался: “Все хорошие писатели графома­ны. Вероятно, я математик”. Однако примеры на вычитание, в отличие от Олейникова, в детской поэзии Хармса искать беспо­лезно. Его увлекает сложение: “сто коров, двести бобров, че­тыреста двадцать ученых комаров”. Это не какое-нибудь слу­чайное нагромождение, а цирк Принтинпрам, сорок четыре стри­жа “объединяются“ в квартиру 44 и т.д. Хармса захватывает непрерывный процесс конструирования, собирания домов, цир­ков, квартир из цветных кубиков действительности.

В реальности для него важны вещества: керосин, табак, кипяточек, чернила. Старушка покупает чернила, Каспер Шлих курит трубочку, Паулина проливает керосин. Большинство “Слу­чаев” заворачивается вокруг того, как кто-то (фамилия, имя, отчество) отправляется в лавку за насущным. Вещества осязае­мы, конкретны, знакомы всем детям. Вновь напрашивается срав­нение с Олейниковым, у которого вещества использует натурфи­лософ, “служитель науки”, как символ разных таинственных превращений и взаимодействий. В поэзии же Хармса они су­ществуют подобно тому, как в фильмах Тарковского льется мо­локо, - в напоминание о простой сути.

Разрыв с сутью всегда отмечен абсурдом. У Хармса абсурд особый - он напрямую связан с “минимализмом действия”. Чем незначительнее, мельче действие, тем глобальнее его непред­сказуемые последствия. Король пьет чай с яблоками, разбойник вскакивает на лошадь, кузнец ударяет молотком по подкове - эти простые движения порождают на свет целую череду проис­шествий (“Сказка”). Однако абсурднее всего здесь возвращение на круги своя, в исходное положение: разбойника вновь водво­ряют в тюрьму, кузнец продолжает ковать подкову.

Необычаен и облик хармсовского персонажа. Часто его зо­вут полным именем, например, Карл Иванович Шустерлинг. Мы привыкли, что круглый - это дурак, полный - это идиот, но Хармс вносит свои коррективы. У Хармса круглый - это человек, близкий родственник воздушного шара, мыльного пузыря, колечка дыма. И будь любезен - называй его полным именем.

Всем известно стихотворение “Что это было?”. Но зададим­ся иным вопросом: кто это был?


^ Я шел зимою вдоль болота

В галошах, в шляпе и в очках...


Если вдуматься, то на герое Хармса и не было ничего, кроме галош, шляпы и очков. Ведь покидающий дом остается го­лым, беззащитным перед миром тумаков, пощечин и старух. По­следнее спасение - в шарме, в том, чем человек увенчан, как шляпой. Сам Хармс прекрасно знал о тесной связи, существую­щей между шармом и вредом, что и подчеркивал в своем псевдо­ниме. Сегодня тема полезного и обаятельного вреда находит свое продолжение в детской поэзии Григория Остера. Корни “Вредных советов”, без сомнения, - в хармсовских землях.

География Хармса - под стать его биографии. Даже самая мрачная, тяжелая сторона жизни как бы сдвигается в сторону осветления, веселой игры. Герой идет вдоль болота - и вдруг оказывается у реки:


^ Я шел зимою вдоль болота...

Вдруг по реке пронесся кто-то...


Вообще про землю Хармса можно с уверенностью сказать лишь одно: она вертится. Порой над ней проплывают воздушные шары, вслед которым люди машут предметами домашнего обихода: палками, булками, стульями. Вслед воздушным шарам люди ше­лестят. Ими лечатся кошки (рецепт в стихотворении “Удиви­тельная кошка”). Скучно быть просто “жильцом” - или котом, или чижом, - не помнящим родства с шаром - цветным пузырьком воздуха в небе над мостовой. “Не смешивай чистоту с пусто­той”, - записал Хармс в своем дневнике, и сам никогда не смешивал. Вот летит пустой воздушный шар, но это только ил­люзия, обман: пуста чистая мостовая, а шар полон воздуха, праздника, жизни. В нем - настоящий дом человека, где он с лампой и с трубочкой, а не с палкой-булкой-тумбой:


^ По вторникам над мостовой

воздушный шар летал пустой.

Он тихо в воздухе парил,

в нем кто-то трубочку курил,

смотрел на площади, сады,

смотрел спокойно на среды,

а в среду, лампу потушив,

он говорил:

- Ну, город жив!


Мы уже отмечали, что произведения Хармса для детей свя­заны с его “взрослыми” текстами. Некоторые вещи начинаются, как “детские”, а выходит “для взрослых”. Это касается, в частности, рассказов середины 30-х годов, когда Хармс был уже опытным детским писателем, но, очевидно, не мог вполне серьезно воспринимать себя в этом качестве. Так, “Кассирша”, один из самых “черных” рассказов, в центре которого, к ужасу покупателей, восседает за кассой зеленеющий труп с вставлен­ной в зубы “для правдоподобия” папироской, открывается не­винным зачином “Нашла Маша гриб...”. Рассказ “Отец и Дочь” начинается со слов “Было у Наташи две конфеты...”, а превра­щается в отчет о внезапных смертях, воскресениях и взаимных похоронах отца и дочери. (Заметим, что эти два рассказа на­писаны практически одновременно, соответственно 31 августа и 1 сентября 1936 года). “Был один рыжий человек...”, о кото­ром мы подробно говорили в прошлой главе, - начало знамени­того текста, который можно расценивать как своего рода мани­фест “антипрозы”. Известна история с рассказом о Пушкине, который Хармс долго и безуспешно, зачеркивая вариант за ва­риантом, сочинял для детского юбилейного чтения, а в резуль­тате вышло, что “все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь”, а о Гоголе писать нельзя, поэтому лучше уж ни о ком ничего не писать. (Оба текста - декабрь 1936).

В следующем параграфе мы проведем еще более глубоку параллель между детскими и взрослыми произведениями Д.И. Хармса на примере стихотворения “Врун”.


3-glavnie-zadachi-i-obyazannosti-upravlyayushego-proektom-metodicheskie-rekomendacii-mds-11-11-2000.html
3-glyadya-na-mir-shiroko-zakritimi-glazami-v-a-kutiryov-chelovecheskoe-i-inoe-borba-mirov-sankt-peterburg-aletejya.html
3-goda-11-mesyacev-kniga-dlya-roditelej.html
3-gosudarstvennaya-attestacionnaya-komissiya-programma-provedeniya-itogovogo-gosudarstvennogo-mezhdisciplinarnogo.html
3-gosudarstvennaya-sluzhba-velikobritanii-nemnogo-istorii-1-federalnaya-programma-knigoizdaniya-rossii-rukovoditeli.html
3-gosudarstvennoe-regulirovanie-trudovoj-migracii-tema-mirovaya-ekonomika-i-meo-3.html
  • institut.bystrickaya.ru/uchebnaya-programma-dlya-specialnosti-1-79-01-01-lechebnoe-delo-fakultet-lechebnij.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/programmno-apparatnij-kompleks-dlya-remonta-i-vosstanovleniya-hdd-idesata-pc-3000-portable-ili-analog.html
  • credit.bystrickaya.ru/plan-raboti-komiteta-dumi-stavropolskogo-kraya-po-kulture-molodezhnoj-politike-fizicheskoj-kulture-i-sredstvam-massovoj-informacii-na-aprel-2012-goda.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/v-yuzhnoj-osetii-20-iyulya-obyavleno-dnem-traura-po-pogibshim-v-avarii-na-transkame-kavkazskij-uzel-19072010.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/nam-dvadcat-pyat.html
  • assessments.bystrickaya.ru/diagnosticheskie-etapi-odarennosti-avgustovskoe-soveshanie-pedagogicheskih-rabotnikov-rajonnoj-obrazovatelnoj-sistemi.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/elementi-evolyucii-vselennoj-kosmologicheskie-modeli-vselennoj.html
  • essay.bystrickaya.ru/dokumentaciya-ob-aukcione-otkritij-aukcion-12-a-09.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-3-osnovnie-napravleniya-kompleksnoj-psihologo-pedagogicheskoj-reabilitacii-zaikayushihsya.html
  • lecture.bystrickaya.ru/aktualnost-issledovaniya-rinochnaya-ekonomika-ne-mozhet-zhestko-upravlyatsya-iz-edinogo-centra-ee-osobennostyu-yavlyaetsya-spontannost-ekonomicheskih-processov-vusl.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/vagner-g.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-disciplini-informacionnie-seti.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/problemi-ta-perspektivi-rozvitku-strahovogo-rinku-ukrani-chast-11.html
  • lesson.bystrickaya.ru/psihologicheskoe-obespechenie-pravozashitnoj-deyatelnosti.html
  • uchit.bystrickaya.ru/takim-obrazom-4-1-2-3-4-cikl-kompressora-metodicheskoe-posobie-po-vipolneniyu-domashnej-kontrolnoj-raboti.html
  • grade.bystrickaya.ru/metodicheskoe-posobie-po-vneauditornoj-samostoyatelnoj-rabote-studentov-specialnosti.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-3-voploshennoe-soznanie-dzhivatman-artur-avalon.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/v-p-olejnik-i-yu-d-arepev.html
  • spur.bystrickaya.ru/lot-3-literatura-po-pedagogike-zayavka-na-uchastie-v-aukcione.html
  • assessments.bystrickaya.ru/devid-rendall.html
  • predmet.bystrickaya.ru/s-s-prokofev-i-n-ya-myaskovskij-stranica-12.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/razdel-statika-uchebno-metodicheskij-kompleks-disciplini-bijsk-bpgu-imeni-v-m-shukshina.html
  • teacher.bystrickaya.ru/estetika-russkoj-kulturi.html
  • grade.bystrickaya.ru/o-sostoyanii-okruzhayushej-sredi-bryanskoj-oblasti-v-2010-godu-stranica-2.html
  • tasks.bystrickaya.ru/-a-vi-sami-po-sebe-bolshe-oshushaete-v-sebe-kakoe-zhivotnoe-vi-po-svoej-prirode-lev-ili-est-drugoe-zhivotnoe-kotoroe-blizhe-k-vam-po-psihike-po-oshusheniyam.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/spbgu-otkril-konsultacionnij-centr-dlya-abiturientov-stranica-10.html
  • notebook.bystrickaya.ru/gost-124011-89-instrukciya-po-proektirovaniyu-i-montazhu-sistem-otopleniya-zdanij-iz-metalloplastikovih-trub-vsn-123-90.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/strategicheskij-plan-ministerstva-obrazovaniya-i-nauki-respubliki-kazahstan-na-2009-2011-godi-g-astana-2008-g-stranica-3.html
  • nauka.bystrickaya.ru/vi-zaklyuchenie-s-a-gannushkinoj-opolozhenii-zhitelej-chechni-v-rossijskoj-federacii-iyul-2005-g-iyul-2006-g.html
  • report.bystrickaya.ru/kak-sravnit-kachestvo-tehnologij-obucheniya-posobij-trenazherov.html
  • urok.bystrickaya.ru/pravila-ustrojstva-i-bezopasnoj-ekspluatacii-sosudov-rabotayushih-pod-davleniem-na-gosudarstvennuyu-registraciyu-v-ministerstvo-yusticii-rossijskoj-federacii-nachalnik-gosgortehnadzora-rossii-v-m-kulechev-stranica-12.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/konstantinov-mihail-sergeevich.html
  • doklad.bystrickaya.ru/vodosnabzhenie-i-inzhenernie-melioracii.html
  • university.bystrickaya.ru/formirovanie-komandi-dlya-realizacii-proekta-chast-2.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/poslushnie-shariki-ili-eshe-raz-o-razvitii-logicheskogo-mishleniya.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.